░░░░
<b> Лев Рубинштейн
ПОЭТ И КАТОК
﹌﹌﹌﹌﹌﹌﹌﹌﹌﹌﹌﹌﹌
</b>
<i>
Все на свете рифмуется. Иногда
весьма многозначительно. Вот, например, в последнее время в общественном
дискурсе с разной степенью стыдливости — то с тайной надеждой, то с горькой
иронией — в разных контекстах возникает слово «оттепель». И в эти же дни мы
узнаем об уходе из жизни Евгения Евтушенко, последнего поэта той самой
«оттепели». Той, настоящей, не нынешней, которой нет.
Мне легко говорить о нем.
Потому что практически никогда я не был очарован ни его поэзией, ни, тем более,
особенностями его социального поведения. Ну, разве что в последних классах
школы я, как и большинство мальчиков и девочек моего поколения, отдал, как
говорится, дань. Кто-то платил и продолжает платить эту дань долгие годы.
Кто-то, как я, отделались наличной мелочью из кармана школьных брюк. Примерно
той же самой мелочью, что предназначалась для покупки двух пирожков с повидлом
в школьном буфете. И, — попутно скажу, — это не такая ничтожная жертва, как
кому-то это может показаться.
Но и как сознательный читатель,
и как автор я сформировался, притягиваясь или отталкиваясь от совсем других
образцов. Очарования не было. А потому не в чем особенно было и
разочаровываться.
Был ли он поэт? Был, конечно. И
я это говорю совершенно твердо. Можно по-разному к этому относиться, но
многолетняя слава и на редкость стойкая, не сдающая своих позиций армия его
почитателей совершенно разных поколений не может не впечатлять, не может не
заставлять задуматься о ее природе.
</i>
<i>
Восприятие, понимание и оценка
поэтического вещества — дело сугубо субъективное, и мне кажется совершенно
неуместным, а, главное, мало продуктивным какой-либо спор на эту тему. Я думаю,
что среди современников Евтушенко было немало поэтов, писавших, мягко говоря,
не хуже его. Но это совершенно неважно. Потому что социально-культурное явление
по имени «Евтушенко» было и остается одно, и феномен его непостижимой живучести
— я, разумеется, имею в виду не физическую живучесть — не может не заслуживать
внимания.
Центр тяжести этого явления,
как мне кажется, расположен вне его собственно стихотворного наследия, как бы к
нему кто не относился.
Не столько обширный, сколько
поражающий своей живучестью арсенал ставших классическими цитат,
выстреливающих, — часто невпопад, — в самых разных дискуссионных ситуациях. О
том, например, что «поэт в России больше чем поэт», вспоминают все кому не лень
— кто-то вполне всерьез, а кто-то с иронической интонацией. Не менее
противоречиво звучит — особенно в наши дни — песенная строчка «Хотят ли русские
войны?» Возникшая в шестидесятые годы как исключительно риторический, не
требующий ответа вопрос в казавшемся незыблемым контексте «миролюбивой внешней
политики советского государства», эта строка в последние несколько лет
обернулась вопросом совсем не риторическим, властно требующим ответа и
получившим вполне прозрачный и недвусмысленный ответ. Совсем, увы, не тот, на
который хотел бы рассчитывать автор.
Интересно, что многие из тех,
кто этими афористическими цитатами широко пользуется по любому поводу и без
всякого повода, даже и не знают, кому эти цитаты принадлежат. И это, кстати, признак несомненной
успешности.
Но феномен Евтушенко не только
и не столько в стихах. Он в чем-то ином. Вот только в чем?
Его любили и не любили. Уважали
и не уважали. Читали и не читали. Его считали храбрецом и трусом. Правдивцем и вруном.
</i>
<i>
Доброжелатели говорили о его
человеческой доброте и отзывчивости. О том, что он умел искренне восхищаться
чужими стихами. Что он любил и понимал новую живопись. Что он многим помог — и
в литературном, и в житейском смысле. Недоброжелатели, особенно из числа
коллег, говорили, что «если Евтушенко против колхозов, то я — за».
В силу своего не очень
последовательного характера, — в чем можно при сильном желании разглядеть и
некоторое специфическое обаяние, — он плыл по течению и против течения
одновременно.
Над ним часто посмеивались, и
далеко не всегда добродушно. Особенно над его причудливой, мягко говоря,
манерой одеваться. Мой тогдашний приятель, слывший мастером парадоксальных и,
как правило, черноватых острот, разглядев в толпе средь какого-то «шумного бала»
поэта Евтушенко в золоченом, — в цветах и птицах, — пиджаке и в
садово-огороднической кепочке в мелкий цветочек, сказал: «Если бы он попал под
каток, то мог бы получиться довольно веселенький коврик».
Катка Евтушенко, слава богу,
избежал. Катка не только в буквальном, но и в метафорическом смысле. Его иногда
покусывали, но не сильно. Инстинкт самосохранения был у него развит на
достаточно высоком уровне. Многие считали его изворотливым. Таким он, впрочем,
и был. При этом, — по крайней мере насколько мне известно, - никаких прямых
подлостей за ним не числилось. Хотя, опять же, некоторые были и остаются при
ином мнении.
Сказать, что он был голосом
эпохи или, тем более, совестью эпохи, было бы, мне кажется, слишком большой
натяжкой. Но одним из самых ярких и выпуклых знаков эпохи он был точно.
Жизнь поэта, как и жизнь любого
артиста — это, разумеется, текст. Текст, творимый на виду у всех. И чем ближе
этот текст к неизбежной концовке, тем пристальнее и подозрительнее становятся
читатели этого текста, с усиленной настороженностью и тревогой следя за тем,
как бы главный герой не «отмочил» в самом конце какую-нибудь роковую гадость
или глупость, как бы он не испортил непоправимо собственный некролог.
Когда же наступает концовка,
все зрители этой драмы испытывают — как бы цинично это не звучало — некоторое
постыдное облегчение, в котором не решаются признаться самим себе. Потому что
текст на этом не кончается. Потому что начинается другой. И все перипетии и
интриги этого текста уже не зависят от героя. Они уже зависят лишь от нас
самих. Как решим, так и будет.
</i>
➡ http://www.inliberty.ru/blog/2548-Poet-i-katok
