⠁ ⠂ ⠃ ⠄ ⠅ ⠆ ⠇ ⠈ ⠉ ⠊ ⠋ ⠌ ⠍ ⠎ ⠏ ⠐ ⠑ ⠒ ⠓ ⠔ ⠕ ⠖ ⠗ ⠘ ⠙ ⠚ ⠛ ⠜ ⠝ ⠞ ⠟ ⠠ ⠡ ⠢ ⠣ ⠤ ⠥ ⠦ ⠧ ⠨ ⠩ ⠪ ⠫ ⠬ ⠭ ⠮ ⠯ ⠰ ⠱ ⠲ ⠳ ⠴ ⠵ ⠶ ⠷ ⠸ ⠹ ⠺ ⠻ ⠼ ⠽ ⠾ ⠿ ⡀ ⡁ ⡂ ⡃ ⡄ ⡅ ⡆ ⡇ ⡈ ⡉ ⡊ ⡋ ⡌ ⡍ ⡎ ⡏ ⡐ ⡑ ⡒ ⡓ ⡔ ⡕ ⡖ ⡗ ⡘ ⡙ ⡚ ⡛ ⡜ ⡝ ⡞ ⡟ ⡠ ⡡ ⡢ ⡣ ⡤ ⡥ ⡦ ⡧ ⡨ ⡩ ⡪ ⡫ ⡬ ⡭ ⡮ ⡯ ⡰ ⡱ ⡲ ⡳ ⡴ ⡵ ⡶ ⡷ ⡸ ⡹ ⡺ ⡻ ⡼
<b> Иосиф Бродский:
"Сталинизм - это прежде всего система мышления и только потом технология
власти"
ИОСИФ БРОДСКИЙ. РАЗМЫШЛЕНИЯ ОБ ИСЧАДИИ АДА
</b>
<i>
Без малого 30 лет страной с
почти 200-миллионным населением правил человек, которого одни считали
преступником, другие — параноиком, третьи — восточным дикарем, которого, в сущности,
еще можно перевоспитать,— но с которым и те, и другие, и третьи садились за
один стол, вели переговоры и пожимали руку. Человек этот не знал ни одного
иностранного языка, включая русский, на котором он писал с чудовищными
грамматическими ошибками; но в книжных магазинах почти всего мира можно найти
собрания его сочинений, написанные за него людьми, которые были умерщвлены за
то, что выполнили эту работу, или остались в живых по той же самой причине.
Человек этот имел самые смутные представления об истории (кроме «Принца»
Макиавелли, бывшего его настольной книгой), географии, физике, химии; но его
ученые, сидя под замком, все-таки сумели создать и Атомную и Водородную бомбы,
по качеству ничем не уступавшие своим сестрам, рожденным в мире, именуемом свободным.
Человек этот, не имевший никакого опыта в управлении корпорациями, тем не менее
создал уникальный по величине аппарат секретной полиции, равно вызывавший ужас
у школьника, заметившего, как по портрету вождя над его кроватью ползет клоп, и
обливавшегося холодным потом при мысли, что это может увидеть его школьный
учитель, и у бывшего деятеля Коминтерна, сочинявшего свои мемуары где-нибудь в
дебрях Южной Америки.
Он правил страной почти тридцать
лет и все это время убивал. Он убивал своих соратников (что было не так уж
несправедливо, ибо они сами были убийцами), и он убивал тех, кто убил этих
соратников. Он убивал и жертв и их палачей. Потом он начал убивать целые
категории людей — выражаясь его же языком: классы. Потом он занялся геноцидом.
Количество людей, погибших в его лагерях, не поддается учету, как не поддается
учету количество самих лагерей, в той же пропорции превосходящее количество
лагерей Третьего Рейха, в которой СССР превосходит Германию территориально. В
конце пятидесятых годов я сам работал на Дальнем Востоке и стрелял в
обезумевших шатунов-медведей, привыкших питаться трупами из лагерных могил и
теперь вымиравших оттого, что не могли вернуться к нормальной пише. И все это
время, пока он убивал, он строил. Лагеря, больницы, электростанции,
металлургические гиганты, каналы, города и т. д., включая памятники самому
себе. И постепенно все смешалось в этой огромной стране. И уже стало непонятно,
кто строит, а кто убивает. Непонятно стало, кого любить, а кого бояться, кто
творит Зло, а кто — Добро. Оставалось прийти к заключению, что все это — одно.
Жить было возможно, но жить стало бессмысленно. Вот тогда-то из нашей
нравственной почвы, обильно унавоженной идеей амбивалентности всего и всех, и
возникло Двоемыслие.
Говоря «Двоемыслие», я имею в
виду не знаменитый феномен «говорю-одно-думаю-другое-и-наоборот». Я также не
имею в виду оруэлловскую характеристику. Я имею в виду отказ от нравственной
иерархии, совершенный не в пользу иной иерархии, но в пользу Ничто. Я имею в
виду то состояние ума, которое характеризуется формулой
«это-плохо-но-в-общем-то-это-хорошо» (и — реже — наоборот). То есть я имею в
виду потерю не только абсолютного, но и относительного нравственного критерия.
То есть я имею в виду не взаимное уничтожение двух основных человеческих
категорий — Зла и Добра — вследствие их борьбы, но их взаимное разложение
вследствие сосуществования. Говоря точнее, я имею в виду их конвергенцию.
Сказать, впрочем, что процесс этот проходил совершенно осознанно, означало бы
зайти слишком далеко. Когда речь идет о человеческих существах, вообще лучше
уклоняться, елико возможно, от всяких обобщений, и если я это себе позволяю, то
потому, что судьбы в то время были предельно обобщены. Для большинства
возникновение двойной ментальное™ происходило, конечно, не на абстрактном
уровне, не на уровне осмысления, но на инстинктивном уровне, на уровне точечных
ощущений, догадки, приходящей во сне. Для меньшинства же, конечно, все было
ясно, ибо поэт, выполнявший социальный заказ воспеть вождя, продумывал свою задачу
и подбирал слова,— следовательно, выбирал. Чиновник, от отношения которого к
вещам зависела его шкура, выбирал тоже. И так далее. Для того чтобы совершить
этот правильный выбор и творить это конвергентное Зло (или Добро), нужен был,
конечно, волевой импульс, и тут на помощь человеку приходила официальная
пропаганда с ее позитивным словарем и философией правоты большинства, а если он
в нее не верил,— то просто страх. То, что происходило на уровне мысли,
закреплялось на уровне инстинкта, и наоборот.
Я думаю, я понимаю, как все это
произошло. Когда за Добром стоит Бог, а за Злом — Дьявол, между этими понятиями
существует хотя бы чисто терминологическая разница. В современном же мире за
Добром и за Злом стоит примерно одно: материя. Материя, как мы знаем,
собственных нравственных качеств не имеет. Иными словами, Добро столь же
материально, сколь и Зло, и мы приучились рассматривать их как материальные
величины. Строительство — это Добро, разрушение — это Зло. Иными словами, и
Добро и Зло суть состояния камня. Тенденция к воплощению идеала, к его
материализации зашла слишком далеко, а именно: к идеализации материала. Это —
история Пигмалиона и Галатеи, но, с моей точки зрения, есть нечто зловещее в
одушевленном камне.
Может быть, можно сказать и еще
точнее. В результате секуляризации сознания, прошедшей в глобальном масштабе,
от отвергнутого христианства человеку в наследство достался словарь, как
пользоваться которым он не знает и всякий раз поэтому импровизирует. Абсолютные
понятия дегенерировали в просто слова, ставшие объектом частной интерпретации,
если не вопросом произношения. То есть в лучшем случае условными категориями. С
превращением же абсолютных понятий в условные категории в наше сознание
мало-помалу внедрилась идея условности нашего существования. Идея, человеческой
натуре очень родственная, ибо она избавляет всех и вся от какой бы то ни было
ответственности. В этом и есть причина успеха тоталитарных систем: ибо они
отвечают исконной потребности человеческого рода освободиться от всякой ответственности.
И тот факт, что в этот век невероятных катастроф мы не смогли найти адекватной
— ибо она тоже должна была бы быть невероятной — реакции на эти катастрофы,
говорит о том, что мы приблизились к реализации этой утопии.
Я полагаю, мы живем в эпоху постхристианскую.
Не знаю, когда она началась. Сов. писатель Леонид Леонов предложил — в качестве
подарка к одному из дней рождения Сталина — начать новое летоисчисление: со дня
рождения Джугашвили. Не знаю, почему предложение это не было принято. Может, потому
что Гитлер был моложе. Но дух времени он уловил правильно. Ибо оба эти исчадия
Ада сделали первый шаг к осуществлению новой цели: к нравственному небытию.
Убивать, чтобы строить, и строить, чтобы убивать, начали, конечно, не они, но
именно они придали этому бизнесу столь гигантский размах, что затмили своих
предшественников и отрезали у своих последователей — да и вообще у человеческих
существ — пути к отступлению. В каком-то смысле они сожгли нравственные мосты.
Умерщвление десятка-другого миллионов для человеческого восприятия есть не
реальность, но условность, так же как и условной является цель этого
умерщвления. Максимальная реакция, в такой ситуации возможная и (из-за
инстинкта самосохранения) желаемая: шок, blank mind. Сталин и Гитлер дали первые
сеансы этой терапии, но так же, как вор грабит не ради вчерашнего дня, следы их
преступлений ведут в будущее.
Я не хочу рисовать
апокалиптические картины; но если в будущем будут происходить убийства и
вестись строительство, то конвергенция нравственных критериев плюс
астрономические количества в списке жертв превратят нас и, главное, наших
потомков в моральных мертвецов с христианской точки зрения и в счастливейших из
смертных — с их собственной. Они, как говорил философ, окажутся по ту сторону
Добра и Зла. Но — зачем же так сложно? просто по ту сторону Добра.
В этом смысле я не верю в
десталинизацию. Я верю в нее как в перемену методов правления — вне зависимости
оттого несомненного обстоятельства, что рецидивы будут случаться и можно будет
ожидать не только реставрации сорокаметровых монументов, но и чего-нибудь
похлеще. К чести нынешней кремлевской администрации можно сказать, что она не
слишком увлечена гальванизацией этого трупа. Сталин появляется в
квазиисторических фильмах или в домах грузин, которым от него досталось не
меньше, если не больше, чем любому нацменьшинству в СССР, но которые таким
образом — за неимением лучшего — подогревают свой национализм. Отставной агент
госбезопасности или бывший военный, шофер в такси или функционер-пенсионер, конечно,
скажут вам, что при Сталине «порядка было больше». Но все они тоскуют не
столько по «железному орднунгу», сколько по своей ушедшей молодости или
зрелости. В принципе же ни основная масса народа, ни партия имя вождя всуе не
поминают. Слишком много насущных проблем, чтоб заниматься ретроспекцией. Им еще
может воспользоваться как жупелом какая-нибудь правая группировка внутри
партии, рвущаяся к кормушке, но, думаю, даже в случае удачного исхода жупел
этот довольно быстро будет предан забвению. Будущего у сталинизма как у метода
управления государством, по-моему, нет.
Тем страннее видеть эти орлиные
черты в книжной витрине около London School of Economics, в Латинском квартале
в Париже или на прилавке какого-нибудь американского кампуса, где он красуется
вперемежку с Лениным, Троцким, Че Геварой, Мао и т. д.— всеми этими мелкими или
крупными убийцами, у которых, вне зависимости от разницы их идеалов, есть одна
общая черта: все они убивали. Что бы у них ни стояло в числителе, знаменатель у
них тот же самый, общий; и сумма этой дроби даст такую сумму, что может смутить
даже компьютер. Не знаю, что ищут все эти молодые люди в этих книгах, но если
они действительно могут найти там что-то для себя, это означает только одно:
что процесс нравственной кастрации homo sapiens, начатый насильно, продолжается
добровольно и что сталинизм побеждает.
1973
______________
Эссе написано по-русски в 1973
году и опубликовано в английском переводе под названием «Reflection on a Spawn
of Hell» в «The New York Times Magazine» (March 4, 1973. P. 10, 66, 68, 70).
Имя переводчика не указано, но, вероятно, это был Карл Проффер, либо Барри
Рубин (Barry Rubin). Первоначальное авторское название эссе, как
свидетельствуют материалы нью-йоркского архива поэта, было «Happy Birthday to
You». Копия русской версии эссе сохранилась в архиве Бродского. Впервые
по-русски эссе опубликовано в журнале «Новое литературное обозрение» (2000. №
45. С. 148-152). Две строки, отсутствующие в обнаруженной копии, восстановлены
по английской публикации.
Цит. по изданию: Сочинения
Иосифа Бродского в 7 т. Т. 7. - СПб., 2001.
</i>
⫸
http://philologist.livejournal.com/8623161.html
