(░(<i> <b>КИРИЛЛ ХЕНКИН
ЦВЕТАЕВА ПОКОНЧИЛА САМОУБИЙСТВОМ ПОТОМУ ЧТО ЕЕ ВЕРБОВАЛИ </b>
31 августа 1941 года в Елабуге повесилась Марина Цветаева
«В ту же зиму 1941/1942 года я узнал, что в Елабуге, куда она
эвакуировалась с сыном Муром, повесилась Марина Ивановна Цветаева.
Повесилась… Дочь ее, Ариадна (Аля), с которой мы в детстве
дружили, уже мыкалась в то время по лагерям и тюрьмам. Муж, Сергей Яковлевич
Эфрон, направивший когда-то мою судьбу по извилистому руслу, которое привело
меня в ученики к Вилли Фишеру, был уже расстрелян.
О Марине Цветаевой Надежда Яковлевна Мандельштам пишет: «Одна
из тех русских женщин, которые рвутся к подвигу и готовы омыть раны Дон Кихота,
только почему-то всегда получается так, что в ту минуту, когда Дон Кихот
истекает кровью, они поглощены чем-то другим и не замечают его ран».
«Марина, — пишет Надежда Яковлевна, — обладала душевной
щедростью, которой нет равных». Фраза, правда, коварно начинается словами: «По
всему, что Марина сказала о себе, видно…»
То есть — сама себя такой видела. Способны ли видеть
реальность люди, картинно видящие себя? …
О жизни Цветаевой пишет Ивинская, многолетняя подруга Бориса
Пастернака:
«Ужасающий, пожирающий все время и силы быт, постоянная
болезненность и неустроенность мужа. Причем отношения ее с эмиграцией все
ухудшались».
Верно. Ухудшались. Многолетнее сотрудничество Сергея
Яковлевича с КГБ (тогда ГПУ) мало для кого было тайной.
Знала ли Марина? Совсем не знать не могла, но как-то себе это
объясняла, чтобы не тревожить совесть и не нарушать ростановское видение себя и
мужа: бескорыстие, рыцарство, чувство чести.
Все в ней замечали «…неумение и нежелание бороться за свое
благополучие». Скажу даже, что бытовым неустройством Марина Ивановна упивалась.
Неуют и грязь в доме всегда были ошеломляющие.
При таком неистовом равнодушии к низменным житейским благам
особенную ценность приобретают блага моральные, душевный комфорт. Чувство
правоты и красота позы.
…Наша последняя встреча. Москва. Начало июня 1941 года, канун
войны. Где-то около Чистых прудов. Не повернуться в странной треугольной
комнатенке — окна без занавесок, слепящий солнечный свет, страшный цветаевский
беспорядок…
Самого разговора не помню. Но хорошо помню его тональность.
Непонятные мне взрывы раздражения у сына Мура. Не только на мать, но и на уже
исчезнувшего, расстрелянного (хотя этого еще не знали) отца, на арестованную
Алю.
Невысказанный упрек. Я тогда решил: злоба на тех, кто привез
его в эту проклятую страну. Так оно, вообще говоря, и было. Но было и другое.
Я лучше понял настроение Мура, подружившись несколько лет
спустя с одним его сверстником и соседом Эфронов по даче в Болшево. Там, после
бегства из Франции, поселили рядом две русские эмигрантские семьи,
участвовавшие в убийстве Игнация Порецкого (Рейса; партийная кличка — Людвиг).
— Удивительно, — сказал мне мой друг, — что их всех не
пересажали раньше. Они только и делали, что с утра до ночи грызлись между
собой.
Мур не мог простить, что ради этой грязной возни погубили его
жизнь. Хотя шпионаж был, возможно, следствием, вторичным явлением. Средством
вернуть Марину в Россию.
В книге «В плену времени» Ивинская пишет о встрече в 1935 году
в Париже двух великих русских поэтов.
«Семья ее (Цветаевой), — пишет Ивинская, — была тогда на
перепутье — ехать на родину — не ехать? Вот как отозвался на это сам Пастернак:
„Цветаева спрашивала, что я думаю по этому поводу. У меня на этот счет не было
определенного мнения. Я не знал, что ей посоветовать…“
«А ведь Пастернак, — добавляет Ивинская, — в обстановке
массовых репрессий, последовавших за убийством Кирова, мот бы посоветовать
Марине что-то более ясное и определенное».
Представим себе, однако, на мгновение, что Пастернак говорит
Марине правду о том, что происходит в России, о миллионах репрессированных, об
удушающей атмосфере, о невозможности для нее печататься…
Представим себе! И Париж гудит: «Пастернак отсоветовал
Цветаевой ехать в Россию!» По возвращении у Пастернака могли быть неприятности.
А героем Пастернак никогда не был.
Не ради Сергея Яковлевича, человека по-своему талантливого, но
оставшегося до конца дней лишь «мужем Марины Цветаевой», возвращалась семья в
Москву. Возвращалась ради встречи Марины Ивановны с русским читателем. Этой
встречи семья добивалась любой ценой.
Цена оказалась высокой. Сначала, шпионя, вербуя, убивая,
платил Сергей. И наконец доплатил головой. Шестнадцатью годами лагерей и ссылок
заплатила дочь Ариадна. Жизнью заплатили Марина и Мур.
День, когда Пастернак ничего не нашел сказать Марине «ясного и
определенного», предопределил все остальное.
Правда, еще был момент в начале войны: Марина почему-то
решила, что Пастернак пустит ее пожить к себе на дачу в Переделкино, даст ей
там передохнуть от бездомности и нищеты. Но Борису Леонидовичу это было
почему-то не с руки.
И Марина Ивановна уехала с сыном в эвакуацию в Елабугу. На
гибель.
О конце Марины Цветаевой говорят глухо.
В воскресенье 31 августа, спустя десять дней после приезда ее
из Москвы, хозяйка дома Анастасия Ивановна Бредельщикова нашла Марину Ивановну
Цветаеву висящей на толстом гвозде в сенях с левой стороны входа.
Она так и не сняла перед смертью фартука с большим карманом, в
котором хлопотала по хозяйству в это утро, отправляя Мура на расчистку площадки
под аэродром.
После смерти Марины Цветаевой оставались привезенные ею из
Москвы продукты и 400 рублей.
Хозяйка дома говорила: «Могла бы еще продержаться… Успела бы,
когда все съели…»
Могла, конечно. Сколько людей в России выдержали, потому что
ждали пайку или банного дня.
Узнав, что перед самоубийством Марина Цветаева ездила в
Чистополь к поэту Асееву и писателю Фадееву, Пастернак позже ворчал: «Почему
они ей не дали денег? Ведь я бы им потом вернул».
Но я еще тогда узнал, что не за деньгами ездила Марина
Ивановна в Чистополь, а за сочувствием и помощью.
Историю эту я слышал от Маклярского. Мне ее глухо подтвердила
через несколько лет Аля. Но быстро перестала об этом говорить.
Сразу по приезде Марины Ивановны в Елабугу вызвал ее к себе
местный уполномоченный НКВД и предложил «помогать».
Провинциальный чекист рассудил, вероятно, так: женщина
приехала из Парижа — значит, в Елабуге ей плохо. Раз плохо, к ней будут льнуть
недовольные. Начнутся разговоры, которые позволят всегда «выявить врагов», то
есть состряпать дело. А может быть, пришло в Елабугу «дело» семьи Эфрон с
указанием на увязанность ее с «органами». Не знаю.
Рассказывая мне об этом, Миша Маклярский честил хама чекиста
из Елабуги, не сумевшего деликатно подойти, изящно завербовать, и следил зорко
за моей реакцией…
Уезжая из Парижа, Марина говорила Зинаиде Шаховской: «Знайте
одно, что и там буду с преследуемыми, а не с преследователями, с жертвами, а не
с палачами».
Ей предложили доносительство.
Она ждала, что Асеев и Фадеев вместе с ней возмутятся, оградят
от гнусных предложений.
Это от чего же оградить? Чем возмущаться?
Осень 1941-го! Сталин правит страной! Да сотрудничество с
органами, если хотите знать, величайшая честь! Вам, гражданочка, если уж на то
пошло, выразили доверие!
И потому, боясь за себя, боясь, что, сославшись на них, Марина
их погубит, Асеев с Фадеевым сказали (или кто-то один из них сказал — может
быть, и Асеев, боясь Фадеева) самое невинное, что могли в таких обстоятельствах
сказать люди их положения. А именно: что каждый сам должен решать —
сотрудничать ему или не сотрудничать с «органами», что это дело совести и
гражданской сознательности, дело политической зрелости и патриотизма.
Совет не лучше и не хуже того, что дал ей когда-то Пастернак.
Борис Леонидович, вероятно, вообще сделал бы вид, что не понял, о чем она
говорит, пролепетал бы что-нибудь невнятное. Как в знаменитом телефонном
разговоре со Сталиным о Мандельштаме.
«Ах, почему они ей не дали денег?»
В самом деле — почему?
В Елабугу Марина вернулась оцепеневшая от отчаяния. Не знаю,
что сказал ей тогда сын Мур. (Знала ли Марина, что когда друзья Сергея Эфрона
убивали Игнация Порецкого, то по чистой случайности не отравили цианистым
калием его жену и маленького ребенка? Не была ли она все эти годы с палачами?)
Тяжко было жить, а стало совсем невмоготу.
И вместо встречи с русским читателем — единственный выход:
гвоздь в сенях и обрывок веревки.
Письмо ее прощальное изъято властями бесследно.
О, бутафорский фасад выморочной страны!»
___________
Из книги «Охотник вверх ногами», М., 1991. Кажется, Хенкин
единственный, кто озвучил версию о том, что Цветаева покончила самоубийством,
потому что ее вербовали в сексоты. Но он и наиболее информированный источник из
всех возможных. (Дмитрий ХМЕЛЬНИЦКИЙ)
Источник http://coollib.com/b/266221/read
30 августа 2016 года134480</i> )░)
