░░|░░|❤️░░|░░|░░|░░|░░|░░|
<b> Anatoly Golovkov
Израильские заметки
</b>
░░|<i> Один из лучших литературных журналов России и русского зарубежья "Этажи", дал в последнем номере кусочек из моего романа, который только что вышел в Нью-Йорке.
Спасибо главному редактору Ире Терре Ирина Терра (Irina Terra) и членам редколлегии!
</i>|░░
<b>
Хроники заезжего музыканта
</b>
<i> Перед вами, дамы и господа, странствия одного трубача. Джазового трубача и героя этой книги. Судьба которого частично связана с жизнью автора. А также — с судьбами прославленных русских музыкантов Германа Лукьянова, Георгия Товмасяна, американца Валерия Пономарева. Но были еще безымянные джазмены советских времен. У них клинило клапана трубы. Трескалась кожа на их барабанах. Они размачивали под краном накануне концерта трости и подушки саксофонов. Снимали на слух партитуры с магнитофона «Яуза» по записям из «Голоса Америки». Но всё равно играли джаз. Эта книжка — как билет в общий вагон. Где покачиваясь сквозь дорожную бессонницу, вы услышите историю трубача Никиты Егорова. В его горьком и гордом странствии из провинции в Москву по шпалам. Хотя он, на самом деле, летел по спирали. От иллюзий к реальности. От тьмы к свету. Он искал совершенство в джазе, а нашел женщину, которая стала удивлением, надеждой и единственным смыслом его жизни.
Анатолий Головков</i>
(░((░((░((░((░((░((░((░((░((░((░((░(░((░((░((░(
Тепловоз, завизжав тормозами, остановился, жарко завоняло соляркой. Из кабины высунулся машинист.
— Андреич, едрить твой корень! — сказал он обходчику. — Это что еще за херня?
Обходчик развел руками.
Машинист посмотрел на Егорова, сплюнул и покрутил пальцем у виска.
— Свинячья неделя! Сплошные ублюдки на рельсах!.. А вот не увидел бы?!. Ну, и пошло бы тебя, дурака, крутить, голова-ноги!
Егоров хотел извиниться. Или сказать, да-да, сеньор машинист, я понимаю, но не смог.
Тепловоз тронул, таща за собой пару вагонов и цистерну.
— И как тебя только не задавило, мужик? В рубашке родился! — сказал тот, кого машинист назвал Андреичем.
Егорову захотелось представить себя в виде розового младенца в белой рубашке с золотой нитью, но на это тоже не оказалось сил.
— Идти можешь?
— Смогу, — уверенно ответил Егоров. Однако, едва встав на четвереньки, он снова рухнул в грязный, испачканный мазутом снег.
— С тобой всё ясно, — сказал обходчик.
Он подобрал с земли шляпу Никиты Николаевича, засунул за пазуху. А трубача взвалил на плечо и понес вдоль путей.
— Все же интересно, мужик, как это нужно было надраться, чтобы ночевать на рельсах? — спрашивал он по дороге Никиту, тяжело дыша. — Ты, вообще, что-нибудь помнишь?
— Помню только, что за каким-то чертом пошел в Москву, — отвечал музыкант, впервые осознав абсурдность и даже безумие такого объяснения. Зато оно было правдой, и поэтому трубач добавил: — Сморило, наверное.
— В саму Москву?! — поразился путеец. — Да кому ж ты нужен в Москве? От тебя воняет, как от бомжа зассанного!
Обходчик был стар, невысок ростом, но крепок и плечист.
Он нес сложенного пополам Егорова легко и так привычно, словно всякий день находил на своем участке музыкантов.
Мигали семафоры.
Сходились и расходились рельсы.
Хлюпал под сапогами мокрый снег.
Дрожали капли на кустах.
Сколько он промолчал, лежа потом в доме обходчика с открытыми глазами, неподвижный и прямой?
Егорова мутило, кишки пекло огнем, и его, едва успевавшего наклонить голову к тазу, угрюмо и долго рвало.
После рвоты он мочился на простынь, а потом лежал на спине, стыдясь мокрого, пока не проваливался в очередной бред.
Иногда он чувствовал, как переворачивали его тело, ставшее таким легким, будто и не весило ничего; вытягивали из-под туловища вонючую ткань, стелили новую, выносили тазик во двор, откуда доносился тяжелый плеск.
Ещё дрожь всего тела, дикая, до судорог в мышцах, до боли в суставах.
Вечером он ощутил ладонь на своем лбу, открыл глаза и увидел большеглазую, коротко стриженую девочку лет семнадцати.
— Очнулись? — сказала девочка, прижимая сияющую стрелу флейты к груди. — Меня зовут Кларисса. А вас как? Вы похожи на Бармалея.
— Никита... Николаевич... — Егоров показал рукой на танкиста. — А это кто?
— Дедушка, Ираклий Андреевич. У меня больше нет никого.
— Ага, ага.
Засмеялась, выпорхнула.
Застучали сапоги в передней, вошел хозяин, подвинул табурет, сел у койки.
— Горазд ты дрыхнуть, мужик!
— Извините, — сказал Егоров обходчику. — Но вам спасибо. Вы меня от смерти спасли.
— Или от жизни.
— Ну, да, да... Замечательно.
— Вставай, надобно тебя помыть.
Полна горница пара, как в бане, уж стекла запотели.
Голого Егорова поставили в кадушку с горячей водой.
Кларисса, сбегала за мылом, принесла ковшик, азартно прыгала вокруг.
Обходчик развел пену, достал бритву, навел остроту клинка на ремне, дал Егорову зеркальце, чтоб смотрелся.
Трубач увидел свое отражение и испугался: это было обросшее лицо бродяги.
Ираклий-то Андреевич грамотно состриг лохмы ножницами, намылил лицо Егорова, взялся брить бороду и усы. Закончив бритье, приказал Клариссе мыть спину гостя, а сам встал с мочалом по другую сторону туловища.
Терли до красноты, до боли, не щадя ни родинки, ни прыщика; Егорову показалось, что он горит в огне.
— Так, наверное, моют после рождения, — сказал Егоров.
— Или после смерти, — мрачно заметила Кларисса.
— Вы еще оба не знаете, что это одно и то же, — вдруг сказал обходчик.
Кларисса хмыкнула и сказала:
— Перемены, перемены. Был дядькой нечесаным, а стал человеком.
— Что же, получается, меня теперь хоть куда?
— Кому нужны алкаши? — сказала Кларисса. — Их повсюду хватает.
— Извините, — сказал Егоров, — я и так не знаю, куда себя девать от неловкости. Хлопот у вас со мной. Вот, обсохну и домой пойду.
— Врать то! — Кларисса засмеялась, обнажив зубки. — Разве у таких, как вы, бывает дом?
— Очень вы обидно говорите, дуэнья Кларисса, — сказал Егоров, — вы надо мной смеетесь. Я недавно узнал, что бывает дом раздвижной и пожизненный.
— До чего же я не люблю, когда дребендят попусту, — рассердился обходчик. — Какой еще раздвижной, какой пожизненный? Домовина, что ли?
— Вот уж нетушки, нет! — сказала Кларисса обходчику. — Наверное, дядька во сне нашу крышу видел. И телескоп, который ты мне в седьмом классе подарил. Ему тоже охота на звезды смотреть.
— Вы меня, девочка, смущаете необычайно, — сказал Егоров, прикрывая ладонью гениталии.
Обходчик выжал мочало в кадушку.
— И мне это дело, если честно, ужас как не нравится! — сказал он Егорову. — Ты и Кларисса? Хочешь, тормозну состав жезлом, да отправим тебя подальше от греха. У нас это запросто. И всем будет спокойно.
— Каково такого греха?.. Не хочу спокойно! Не пущу! — возразила Кларисса, глядя на голого Егорова. — Мне замуж надо!
— Очень конкретная внучка, — слабо заметил Егоров, кашлянув.
— Во-первых, не вздумай лапать мужика, — сердито оттянул Клариссу обходчик, — это тебе не игрушки. Во-вторых, у тебя еще сиськи не выросли.
— Рожу — вырастут.
— Беда с ней, — сказал обходчик Егорову. — Пока маленькая была, никаких проблем. А теперь бульдозером не остановишь.
— Как это у вас всё запросто, — поразился Егоров. — Ни тебе ухаживаний, ни разрешите, дедушка, замуж выйти...
— Живем без церемоний, — сказал обходчик. — До Колодезя Бездонного десять километров. До Москвы — пятьсот. За сутки шесть товарняков и три пассажирских. Встречай, не ленись.
— Когда на красный притормаживают, я им Баха на флейте играю, — вставила Кларисса. — Они мелочь кидают и смеются.
— Да, ну их к черту! — ругнулся обходчик. — На запад едут тихие, да смирные. А как с запада, из окон бутылками бросаются. Наверное, от бессилия.
Егорова укутали в простыню, позвали к чаю, положили варенья ежевичного.
Ираклий Андреевич взял флажки и вышел.
Очередной товарняк с грохотом и лязгом полетел мимо домика. Егоров инстинктивно втянул голову в плечи.
Зазвенели стекла в окне, чашки на столе задрожали. Кларисса засмеялась.
— Я бы, наверное, остался, — сказал Егоров неуверенно, когда обходчик вернулся. — Если построить новый дом.
Тот первые посмотрел на гостя заинтересованно.
— Сам хотел построить, — сказал он. — Не казённый, свой, пятистеночек с верандой. Руки слабы.
— Да-да, дедушка, — сказала Кларисса, — я даже место знаю. Помнишь, я тебе говорила? Там, где изгиб реки и сосны.
— Пусть хоть снег растает, — сказал обходчик. — Ломом, что ли, грунт долбить?
— А чего ждать? — сказал Егоров. — Землю кострами отогреем.
И когда уж заиграли они вдвоем, девочка Кларисса на флейте и мужик Егоров на трубе, стало светлее, раздвинулись тучи, сквозь них пробилось мутное солнце.
Труба взывала, флейта баюкала.
Этот союз тревоги с печалью отчего-то взволновал Ираклия Андреевича. Он пересел в кресло с оторванным подлокотником, закрыл глаза и стал думать.
Подумав, он простил чужого Егорова, которого еще недавно проклинал, на чем свет стоит, — сначала, когда заметил на рельсах, а потом, когда пёр на плече по шпалам.
При этой последней мысли душа обходчика оторвалась от усталого тела и вылетела через форточку.
Его похоронили на полосе отчуждения.
Егоров поставил на могиле крест, который вытесал топором из запасных шпал.
Кларисса украсила холмик самодельными цветами, а на могилу положила жестяной гудок.
Поезда по-прежнему грохотали мимо домика, их долго никто не встречал. И так удачно совпало, что когда прислали другого обходчика, Егоров успел покрыть новое жилище тростником, и они навсегда ушли к реке.
Там Кларисса забеременела и родила мальчика, названного Ираклием.
Через год она продала корову и купила Егорову подержанный ноутбук.
Он стал писать аранжировки по заказу.
Платили неплохо, но редко.
Через два года Егоров застукал Клариссу с пастухом на ближнем поле.
Кларисса сидела верхом на пастухе, а тот ковырял пальцем в носу.
Вокруг блеяли козы.
Егоров сгоряча хотел побить наглеца, но тот взобрался на ясень, куда было лень и даже трудно взбираться Егорову из-за солевых отложений в коленках.
Пастуха звали Арсением Ивановичем.
Но это не имеет значения, потому что вскоре он слез с дерева и попросил у Егорова прощения.
Они с Никитой Николаевичем до утра пили самогон во флигеле дома Егорова, у изгиба реки, там, где сосны.
Егоров играл на трубе.
После этого Кларисса выгнала и любовника, и мужа.
Никита Николаевич еще немного попил портвейна у пастуха в сарае, слушая, как его лошадь хрумкает сеном.
Когда Егоров прибыл из соседней деревни с миром, он нашел на столе записку о том, что его вторая жена ушла в монастырь.
Маленький Ираклий сидел на горшке и слушал хоровой концерт Бортнянского «Блажен муж, бояйся Господа».
Через два месяца Кларисса вернулась вся в черном, стриженая под мальчика и с желтыми кругами под глазами.
— Господь не простил меня, — сказала она, — а ты разлюбил.
— Я бы тебя разлюбил, если б только мог, — сказал он, вернувшись. — Ты не оставишь нас больше?
— Там повсюду полно мышей, — пожаловалась Кларисса, — во всех кельях, даже за алтарем. А я их ужасно боюсь.
Егоров раздел свою вторую жену и повёл к реке мыть, так как от неё всё еще пахло монастырем.
Намыленная Кларисса стояла по колени в воде, и на неё смотрели утки.
Пену клочьями уносило вниз по течению, как раз в сторону Колодезя Бездонного, из-за чего власти вынуждены были временно перекрыть воду.
Остановился пивзавод. Вот уж горе для местных, дальше некуда!
Как уже упоминалось на страницах этой правдивой истории, Егорову были не ведомы законы тонкого мира, а также сценарии, которые Создатель прописал для его семьи.
Поэтому он жил в напряжении, каждый миг ожидая, что от него уйдет вторая жена.
Он воображал унылые дни после ее ухода — на картофельных грядках с лопатою, в столярке за верстаком, с веником на кухне, с удочкой у реки и с маленьким Ираклием на шее.
Он нервничал, когда она ехала в райцентр за продуктами.
Он поснимал со стен и выбросил на помойку все календари.
Он залез в компьютер и переставил системное время назад, в тот год, когда родилась его вторая жена.
К зиме Кларисса отпустила волосы, распушилась, и стала похожа на актрису Маргариту Терехову в те годы, когда ее снимал в кино Андрей Арсеньевич Тарковский, только еще красивее.
В новогоднюю ночь они уложили Ираклия пораньше спать, нарядили елку, зажгли свечи и включили телевизор.
На экране всё было, как обычно — постно и пошло. Но глубоко за полночь вдруг дали концерт звезд американского джаза, и Егоров увидел сам себя.
Клариссу так поразило величие Егорова, который стоял с трубой среди негров, что она отдалась ему тут же, под столом. Они свалили елку, из-за чего едва не начался пожар.
— Ты потрясающий сукин сын! — сказала Кларисса, когда они перебрались в постель. — Почему ты раньше мне не рассказывал, что играл джаз в Америке?
Черный снег летел за их окнами, прилипая к стеклу.
— Видишь ли, Лара, — сказал Егоров, — в моей непутевой жизни было столько всякого такого, что могло бы тебе показаться сущим бредом.
Картины прошлого снова встали перед ним.
И будто бы он не лежал в постели, обняв за живот свою вторую жену, а всё еще летел над шпалами из Колодезя Бездонного в неизвестность, — в ту ночь, при той тьме, с тем же попутным ветром, который раздувал полы его пальто.
И пурпурный шарф, обвитый вокруг шеи, трепетал, подобно флагу.
На рассвете наступившего года, когда снегопад прекратился, а Кларисса еще спала, разметав волосы по подушке, Егоров осторожно высвободился от ее руки и пошел к иконам.
Кларисса села на мопед и смоталась в сельмаг за водкой.
Они изрядно напились, чего потом долго не делали, поскольку Кларисса должна была зачать дочку, которую они назовут Стефанией.
Когда Егоров узнал, что жена снова беременна, он сначала дико обрадовался, а потом поник головой.
— Допустим, Стефании будет восемнадцать, а мне... Жутко представить. Я этого не переживу, Лара. У меня нога болит давно, я тебе не говорил даже, и порядочно ломит спину.
— Что ты мелешь, Ник? — сказала Кларисса. — Какой смысл имеет будущее? Мы о нем все равно ничего не знаем.
— Это правда. Но я не могу забыть.
— Ты, чем дурью маяться, лучше бы взял да выкопал колодец. А то к роднику, Бог знает, куда приходиться бегать.
Тут возник на крыльце маленький Ираклий с отцовской трубой под мышкой.
— И вправду, выкопай, пап. Мне кажется, что после этого всё изменится.
— Я так и думал, — задумчиво произнес Егоров, гладя сына по ершистой голове. — Отрок сей не от мира сего.
Егоров выкопал колодец.
Когда он первый раз опустил ведро в сруб, умылся водой и напился от души, седина исчезла, волосы стали темными, кожа на скулах натянулась, глаза заблестели, спина выпрямилась.
Вода из колодца оказалась живой.
И Егоров стал напоминать себя тридцатилетнего.
Когда его увидела Кларисса, она не поверила глазам и упала в обморок.
Еще через три года они как-то сидели, обнявшись, на кладках у самой воды. В воде отражался закат августа.
Стефания спала в кроватке из ивовых прутьев, похожей на птичью клетку. Ираклий тихонько играл на отцовской трубе, пристроившись в лодке.
Они не заметили, как сын отвязал лодку, и она устремилась вниз по течению. Кларисса крикнула мужу, чтоб немедленно прыгнул в воду и догнал маленького трубача.
Но Егоров не стал прыгать и догонять.
Книга Анатолия Головкова "JAM SESSION. Хроники заезжего музыканта" вышла только что в Нью-Йорке, в издательстве France-Tireur USA. Поздравляем автора!
(░((░((░((░((░((░((░((░
<i>
Анатолий Головков — прозаик, поэт и сценарист.
Публицистика собрана в книжке «Вечный иск» (М.: Правда, 1989). Лауреат премии журнала «Огонёк» (за 1989, 1990 годы), премии Союза журналистов СССР за очерки из «горячих точек» и СЖ России в номинации «Честь, достоинство, профессионализм». Лауреат Международной литературной премии им. Петра Вегина, Международной литературной премии «Серебряный стрелец» за поэзию. Известен также, как автор песен на свои стихи.
Первый рассказ «Блюз для трубы на закате» опубликован в 1977 году в альманахе «Истоки» (М.: «Молодая гвардия»). Автор сказки «Где растут макароны», (Одесса, Два слона, 1993 г.), по которой на НТВ был поставлен сериал «Котовасия»), романов «Воздухоплаватель» (М., Изограф, 2005 год), «Jam session. Хроники заезжего музыканта» (Драгобыч, Коло, 2010 год). Книга "Не уходи" (Franc-Tireur, USA, 2015 г.) признана редколлегией лучшей книгой года с присвоением автору звания «Вольный стрелок».
Член Союза писателей Москвы с 1991 года. Живет в Израиле.
</i>
https://etazhi-lit.ru/publishing/prose/453-hroniki-zaezzhego-muzykanta.html
