В ночь с 31 октября на 1 ноября 1961 года тело Сталина вынесли из Мавзолея и предали земле.
Фрагмент повести "Душа по имени Сосо"
"...Когда-то давным-давно определенные ожидания, что все могло еще повернуться к лучшему, душа по имени Сосо связывала с появившейся в жизни Иосифа девушкой, да и не девушкой даже, а почти еще ребенком с какой-то сокровенно солнечной, как она отметила про себя, ангельской сутью. Иосиф, в тот год только что вернувшийся из ссылки, зашел в дом к своему товарищу и, увидев Надежду, так звали его будущую любовь, инстинктивно потянулся к ней, не отпускал от себя на протяжении целого вечера. И когда шестнадцатилетняя гимназистка ушла к нему из дома своих родителей, Душа по имени Сосо начала всерьез надеяться, что трогательная нежность, излучаемая молодой женой, способна хоть как-то уравновесить внутреннюю драму Иосифа. Какой же легкомысленной была она, оказывается, в ту пору. Да и как любовь хрупкой женщины могла противостоять парализующему яду изощренного садизма, который он извергал в окружающее пространство. Отравленная этим ядом, Надежда нашла единственно возможный способ избавления от него. Выстрел, прозвучавший в кремлевской спальне, означал, что иного выхода, кроме побега в небытие, Иосиф ей не оставил.
Этот выстрел изменил все дальнейшее существование Души по имени Сосо. Она впала в такие глубины тоскливого одиночества, что допустила непростительную с точки зрения Кодекса Высших Законов ошибку. В самом дальнем, самом таинственном своем уголке, куда во время земного бытия ей под угрозой отсечения корня заглядывать категорически запрещалось, она соприкоснулась с видением, которому было уже более двух тысяч лет. В этом видении владыка Иудеи, чужеземный пришелец, прозванный сатрапами Иродом Великим, в одном из покоев дворца умерщвлял свою молодую, нежно любимую им жену Мариам.
Он разделался с ней из маниакальной боязни предательства, заподозрив в связях со своими личными врагами, и, конечно, не догадываясь о том, что по прошествии нескольких тысячелетий кремлевский правитель подхватит эстафету его страхов, подтолкнув и свою единственную любовь к роковому для нее рубежу.
В этот самый момент Душа по имени Сосо с горечью осознала, какая трагическая миссия предназначалась ей Книгой Судеб. По чьей-то Непреклонной Воле она вынуждена была переходить от одного тирана к другому, чтобы, содрогаясь от ужаса и отвращения, искать в себе силы свидетельствовать о них перед Всевышним.
Кара за нарушение предписанных норм последовала незамедлительно, и Душа по имени Сосо свернулась в кокон, предоставив отныне Иосифа самому себе. Но даже в этом состоянии полнейшей изоляции она продолжала ощущать гнетущую тоску, от которой некуда было укрыться, которая давила на нее своим многотонным грузом и ни на мгновение не прекращала эту безжалостную пытку.
Так продолжалось до последних дней Иосифа, когда она вдруг нашла его лежащим в зловонной луже на полу одной из комнат загородной дачи и поняла, что раз ей дали возможность скинуть намертво сжимавший кокон, значит, в судьбе ее подопечного назревал решающий момент. Она наблюдала, как нервничали охранники, не понимая, почему Хозяин не выходит так долго из своей комнаты, как, не решаясь постучать, они пытались прояснить ситуацию, заглядывая в замочную скважину, видела, как суетились потом врачи, угадывала, как трусливые соратники молили небо, чтобы глаза Вожака их стаи закрылись теперь уже навсегда.
Он умирал три дня. Душа по имени Сосо, понимая, в какие страшные кромсающие его мозг видения погружен теперь Иосиф, бесстрастно фиксировала это наполненное запредельным ужасом бесконечно тянущееся для него время, надеясь, что развязка, а следовательно, и ее освобождение были уже где-то совсем близко.
Впрочем, она ошиблась и на этот раз.
От этих непростых для нее воспоминаний Душа по имени Сосо отвлеклась только тогда, когда послышались звуки, напоминающие одиночные выстрелы. Каждый из присутствующих при погребении, подойдя к самому краю могилы, кидал вниз комья земли и они, смерзшиеся от первого ночного мороза, ударяясь о крышку заколоченного гроба, отзывались в окружающем пространстве глухим и дробным эхом.
В эти мгновения Душа по имени Сосо позволила себе подумать о том, что уже больше никогда не увидит Иосифа, не услышит его голос, характерное покашливание, медленные чуть шаркающие шаги, не ощутит запах табака, пропитавший его одежду, не почувствует страх, который темными струйками сочился из тех, на кого он смотрел своими желтыми рысьими глазами. Хотя нет, страх этот среди собравшихся у его могилы, как ни странно, еще существовал. Она видела, как он пробивался сквозь снежную пелену, и его было гораздо больше, чем единичных всполохов облегчения, ненависти и, что удивило ее, даже безразличия к зарытому в землю бывшему кумиру. Не могла она найти в этой мешанине только одного – чувства сострадания.
И тогда Душа по имени Сосо осознала вдруг то главное, что должна была она проявить в последние минуты прощания. Ее захлестнуло такое безграничное чувство жалости к этому изломанному собственными злодеяниями человеку, чувство, которое никак нельзя было объяснить законами рациональной логики, но которое внутри этой абсолютной нелогичности помогло Душе по имени Сосо разорвать последнее звено цепи, соединяющей ее с Иосифом, и она ощутила как медленно, медленно стала подниматься
над площадью,
над Мавзолеем,
над неправильным пятиугольником Кремля,
над семью высотками, которые Иосиф возвел как тайный знак своего могущества,
над городом, исчезающим в снежной пелене,
над этой Землей,
над этим Временем
– туда, где она была уже не Душой по имени Сосо, но чистым безразличным ко всему сгустком, готовым в любой момент вернуться, чтобы, содрогаясь от боли и ужаса, исполнить свое предназначение."
