✔✔

╔ --------------------------- ╗ 

✎

 <i>

ДОН КИХОТ

В блокаду я остался один. Выучился на автослесаря. Ремонтировал грузовики, разбитые на фронте. Сам сделал печурку из листового железа — все в блокаду печурками согревались — печи топить было нечем. Дрова у меня из сарая украли. И я украл — книги. Из соседнего сарая. Связки книг. Хозяева их, образованный народ, эвакуировались в Алма-Ату.

Я старался найти что-нибудь деревянное. Всю домашнюю мебель сжег. На Гаванской улице разбирали бревенчатый дом, и я норовил ухватить что полегче: рамы, части дверных коробок — словом, то дерево, что мне было по силам. Потом, когда тело мое приняло форму скелета, а отечные ноги — форму валенок, и я выходил на улицу только за хлебом и за снегом для кипятка, я перешел на бумажное топливо и на обувь. Обувь давала больше тепла, чем книги, но ее было мало — особенно жарко горели галоши. Книги горели плохо. От них было много золы. Но особенно неприятно было книжки рвать — целиком они совсем не горели, обугливаясь, дымили и удушали огонь.

Каких книжек я только не наносил в кладовку из соседнего сарая от образованных людей. Больше всего было Гарина-Михайловского, писателя, которого сейчас, пожалуй, мало кто знает. Были у меня Золя, Шиллер, Мериме, Вальтер Скотт, Бальзак, были русские классики. Много было книжек советской поэзии в мягких переплетах. Была даже книжка Адольфа Гитлера "Майн Кампф" — ее я сжег с удовольствием. Я старался не думать, что жгу книги, пока мне не попался в руки "Дон Кихот". Это была книга моего старшего брата. Брат был во всем лучше меня, и не потому, что был старше. Он был объективно лучше. Жил он с отцом, мать с отцом состояли в разводе. Нас брат любил и пришел к нам жить перед самой войной. И в армию его провожала мама. С собой брат принес красивый переливчатый плащ и три книги: "Дон Кихот", Рабле и однотомник Чехова.

----- 2

<i>

Эти три книжки и были перед войной нашей домашней библиотекой.

"Дон Кихота" на моих глазах не читал никто, кроме прилежных девочек-отличниц, которые даже в баню ходят с книжками.

Я сидел у печурки и рассматривал картинки Доре. Хотел я и "Дон Кихота" в огонь засунуть. Но Рыцарь был из блокады. Художник Доре все предвидел. Рыцарь ехал на своем Росинанте через мою комнату — он был ленинградцем с изможденным до смерти лицом и непокоренным сердцем. В глазах его полыхал огонь, может быть, огонь тех книг, которые я уже сжег.

Мне вспомнилась фраза, сказанная о Дон Кихоте братом: "Камень, брошенный в Рыцаря, попадет в нас. Заслони его, если понадобится..." К тому времени мой старший брат уже погиб где-то в Карпатских горах.

Когда брат принес "Дон Кихота", я сказал ему:

— Неужели ты это читаешь? Это же для детей.

— Это для всех, — сказал он.

— Лев Толстой гениальнее.

— Может быть.

— Он тронутый.

— Тронутый, — согласился брат. У брата были очень ясные глаза: если у меня они были, как два маленьких серых булыжника, чуть в синеву, то у него, может быть, те же камни, но на дне веселого ручья. — Он не душевнобольной, — сказал брат. — Но тронутый безусловно. Смотри, как здорово: тронутый идальго въезжает в мир на своем Росинанте и оказывается, что мир густо населен умалишенными. Пока тронутого Дона нет, общего сумасшествия не видно — всюду грязь и все грязны. Художники говорят: чем больше грязи, тем больше связи. В социальных палитрах каждый цвет существует с добавкой "грязно": грязно-голубой, грязно-зеленый, даже грязно-черный. А тут въезжает на Росинанте Рыцарь ослепительно чистый. Тронутый в сторону чистоты. Ты понимаешь, что мы видим?

— Понимаю, — сказал я. Но сам я этого тогда не видел, и мне в оправдание было лишь то, что сам я тогда "Дон Кихота" не читал — пробовал, но скуку эту не одолел.

----- 3

<i>

Брат объяснил, что позже этот прием, но с обратным знаком, использовал Гоголь в "Мертвых душах", где мошенник Чичиков на фоне российских негодяев выглядит чуть ли не образцом благородства. Гашек использовал прием Сервантеса прямодушно: солдат Швейк у него сумасшедший даже со справкой. И на фоне нормального сумасшедшего со справкой армия Франца-Иосифа выглядит толпой идиотов и воров. Остап Бендер у Ильфа и Петрова — тот же прием.

"Золотого теленка" я еще тоже не осилил, эта книга мне тоже казалась глупой и скучной. Брат знал о моих затруднениях — глаза его смеялись.

— Конечно, — говорил он. — Глупо сражаться с баранами, если это бараны. Но если это народ...

— А почему его каторжники побили? — спросил я заносчиво.

— Если ты каторжника освободил, это еще не значит, что он перестал быть убийцей и вором.

— Но злость берёт — такой дурак, — сказал я.

— Ты помнишь клоунов — Белого и Рыжего? — спросил брат. — Тебе всегда, конечно, было жалко Белого? Дон Кихот и Санчо Панса — клоунская пара.

— Не заливай.

— Да нет, так оно и есть. Это еще одно чудо этой книги. Идеи Белого клоуна — Дон Кихота столь высоки, что он не кажется нам шутом, но скорее святым. Дон Кихота посвятил в рыцари трактирщик. Они альтернативны.

— Что? — спросил я. Мода на иностранные слова тогда процветала, но на какие-то моряцко-спортивные.

— Взаимоисключающие, — сказал брат .-— Рыцарь — альтернатива трактирщику. Санчо Панса — трактирщик. Но он сострадает Дон Кихоту, как всякий Рыжий клоун сострадает клоуну Белому. И сострадание это снимает взаимоисключаемость — они могут через сострадание друг к другу сосуществовать. Рыжий клоун знает, что без Белого клоуна людям не справиться с жизнью. Дон Кихот выше религии. Выше Христа. Но он смешон, и поэтому люди в церкви молятся Христу. Дон Кихота они втихую сожгли на костре. Дон Кихот — разрушитель религий. У него одна молитва — Дева.

----- 4

<i>

Я возразил, сказав что-то насчет идиотских великанов.

— И великаны, — сказал брат. — Они не бред собачий. Рабство — это не плен, это наклонность. Мы каждое мгновение готовы подчиняться: "Король убит. Да здравствует король!" Обжорство. Глупость. Мошенничество. Невежество. Нет пороков-карликов — все великаны. Пьянство пока неистребимый великан.

— Тогда зачем сражаться?

— Чтобы не погибнуть. Жизнь — борьба с самим собой.

— А ветряная мельница?

— Это особый великан, самый страшный. Ветряная мельница — мать машинной цивилизации. По определению Маркса. Сервантес до этого сам допер в шестнадцатом веке. Машинная цивилизация поработит человеческий разум, заставит наш мозг трудиться лишь над совершенствованием машин. Ветряная мельница истощит землю, прогрызет ее, как червь яблоко. Истощит душу...

— Но зачем он себе Дульсинею придумал?

Брат пожал плечами.

"Дон Кихота" я не сжег. Не сжег Чехова Антона Павловича и Пантагрюэля. "Дон Кихота" я не читаю. Но когда читаю Каштанку или Ваньку Жукова, я вижу блокаду, вижу глаза Горгоны, которые убивают.

И думаю: "Если не сбылась мечта моего друга Степы и мы не построили Библиотеку-Храм, то пока еще не построили и памятника библиотеке. Библиотека еще жива. Отчего же ей было так плохо?"

Мы не нуждались в свете с небес! Долгое время. Древние греки называли такие времена Темными Веками. Но Рыцарь Печального Образа ехал на Росинанте по нашим просторам...

Он едет через наши сердца. Через сердца молодых. Через сердца детей.

Я обращаю свои глаза к книге. Я ставлю ее на полку. Миллионы книг я ставлю на полку. Чтобы сторожить.

Вдруг кто-то великий вырубит электричество. А книгу ведь и со свечкой можно читать.

РАДИЙ ПОГОДИН</i>

...

<b>  Радий Петрович Погодин</b>  (1925—1993) - писатель, поэт, сценарист, художник; узник советского ГУЛАГa.

Публикация Victoria Chulkova

✔✔

 ♦ 

<b>

Алексей Цветков

</b><i>

А ведь шинели в нашей жизни уже давно не практикуются. И как же тогда подрастающее поколение сообразит, из чего все мы вышли? И куда нам потом возвращаться?

 ✔✔

...../(

...(,,.)....-:¦:-

__,||,__

█¤███

███¤█

██¤██

█¤███&emsp;  <b>Не стало Леонида Куравлева. </b>

<i>

"Леня - очень добрый, скромный, абсолютно нетусовочный человек.

Он живет своей отдельной, глубокой внутренней жизнью."

Аркадий Инин.

"В некрологах Куравлеву промелькнуло:

Отец всю жизнь проработал слесарем на заводе, мать была дамским парикмахером. Через месяц после начала войны мать арестовали по 58-й статье и отправили за Полярный круг. Пятилетний сын поехал за ней, отец остался в столице. Позже Куравлева с матерью переправили в Казахстан, где ее отправили на совсем не женскую работу — на металлургический завод. Освободили через пять лет…

Господи, есть ли у нас те, у кого никого из родных не посадили/расстреляли/сослали!?."

Вера Соколинская

 ᚙᚙᚙᚙᚙ

<i>

На вокзале Николаевской железной дороги встретились два приятеля: один толстый, другой тонкий. Толстый только что пообедал на вокзале, и губы его, подернутые маслом, лоснились, как спелые вишни. Пахло от него хересом и флер-д'оранжем. Тонкий же только что вышел из вагона и был навьючен чемоданами, узлами и картонками. Пахло от него ветчиной и кофейной гущей. Из-за его спины выглядывала худенькая женщина с длинным подбородком — его жена, и высокий гимназист с прищуренным глазом — его сын.

— Порфирий! — воскликнул толстый, увидев тонкого.— Ты ли это? Голубчик мой! Сколько зим, сколько лет!

— Батюшки! — изумился тонкий.— Миша! Друг детства! Откуда ты взялся?

Приятели троекратно облобызались и устремили друг на друга глаза, полные слез. Оба были приятно ошеломлены.

— Милый мой! — начал тонкий после лобызания.— Вот не ожидал! Вот сюрприз! Ну, да погляди же на меня хорошенько! Такой же красавец, как и был! Такой же душонок и щеголь! Ах ты, господи! Ну, что же ты? Богат? Женат? Я уже женат, как видишь... Это вот моя жена, Луиза, урожденная Ванценбах... лютеранка... А это сын мой, Нафанаил, ученик III класса. Это, Нафаня, друг моего детства! В гимназии вместе учились!

Нафанаил немного подумал и снял шапку.

— В гимназии вместе учились! — продолжал тонкий.— Помнишь, как тебя дразнили? Тебя дразнили Геростратом за то, что ты казенную книжку папироской прожег, а меня Эфиальтом за то, что я ябедничать любил. Хо-хо... Детьми были! Не бойся, Нафаня! Подойди к нему поближе... А это моя жена, урожденная Ванценбах... лютеранка.

Нафанаил немного подумал и спрятался за спину отца.

— Ну, как живешь, друг? — спросил толстый, восторженно глядя на друга.— Служишь где? Дослужился?

----- 2

<i>

— Служу, милый мой! Коллежским асессором уже второй год и Станислава имею. Жалованье плохое... ну, да бог с ним! Жена уроки музыки дает, я портсигары приватно из дерева делаю.

Отличные портсигары! По рублю за штуку продаю. Если кто берет десять штук и более, тому, понимаешь, уступка. Пробавляемся кое-как. Служил, знаешь, в департаменте, а теперь сюда переведен столоначальником по тому же ведомству... Здесь буду служить. Ну, а ты как? Небось, уже статский? А?

— Нет, милый мой, поднимай повыше,— сказал толстый.— Я уже до тайного дослужился... Две звезды имею.

Тонкий вдруг побледнел, окаменел, но скоро лицо его искривилось во все стороны широчайшей улыбкой; казалось, что от лица и глаз его посыпались искры. Сам он съежился, сгорбился, сузился... Его чемоданы, узлы и картонки съежились, поморщились... Длинный подбородок жены стал еще длиннее; Нафанаил вытянулся во фрунт и застегнул все пуговки своего мундира...

— Я, ваше превосходительство... Очень приятно-с! Друг, можно сказать, детства и вдруг вышли в такие вельможи-с! Хи-хи-с.

— Ну, полно! — поморщился толстый.— Для чего этот тон? Мы с тобой друзья детства — и к чему тут это чинопочитание!

— Помилуйте... Что вы-с...— захихикал тонкий, еще более съеживаясь.— Милостивое внимание вашего превосходительства... вроде как бы живительной влаги... Это вот, ваше превосходительство, сын мой Нафанаил... жена Луиза, лютеранка, некоторым образом...

Толстый хотел было возразить что-то, но на лице у тонкого было написано столько благоговения, сладости и почтительной кислоты, что тайного советника стошнило. Он отвернулся от тонкого и подал ему на прощанье руку.

Тонкий пожал три пальца, поклонился всем туловищем и захихикал, как китаец: «хи-хи-хи». Жена улыбнулась. Нафанаил шаркнул ногой и уронил фуражку. Все трое были приятно ошеломлены.

<b>

Антон Чехов </b>"Толстый и тонкий" (1883)

✔✔

 ≮≯≰≱≲≳≴≶≷≸≹

30 января 1909 года родился<b> Виктор Михайлович Гусев,</b> поэт, драматург, киносценарист.

По сценарию Виктора Гусева были сняты известные советские фильмы: «Свинарка и пастух», «В шесть часов вечера после войны», «Весна в Москве».

Подлинную славу поэту принесли песни на его стихи: «Песня о Москве», «Песня артиллеристов», «Ах ты, зимушка-зима», «Степная кавалерийская (Полюшко-поле)»

<i>

Песня о Москве

Хорошо на московском просторе!

Светят звезды Кремля в синеве.

И как реки встречаются в море,

Так встречаются люди в Москве.

Нас веселой толпой окружила,

Подсказала простые слова,

Познакомила нас, подружила

В этот радостный вечер Москва.

И в какой стороне я не буду,

По какой ни пройду я траве,

Друга я никогда не забуду,

Если с ним подружился в Москве.

Не забыть мне очей твоих ясных.

И простых твоих ласковых слов,

Не забыть мне московских прекрасных

Площадей, переулков, мостов.

Скоро встанет разлука меж нами,

Зазвенит колокольчик: «Прощай!»

За горами, лесами, полями

Ты хоть в песне меня вспоминай.

Волны радио ночью примчатся

Из Москвы сквозь морозы и дым.

Голос дальней Москвы мне казаться

Будет голосом дальним твоим.

Но я знаю, мы встретимся скоро, —

И тогда, дорогая, вдвоем

На московских широких просторах

Мы опять эту песню споем.

И в какой стороне я не буду,

По какой ни пройду я траве,

Друга я никогда не забуду,

Если с ним подружился в Москве.

 ✔✔

◔͜͡◔

<i><b>

Виктор Матизен

</b> 

Соломон Коган снял документальный фильм о китобойной флотилии "Слава". Министр кинематографии Иван Большаков картину одобрил и сказал: "Пусть называется "Советские китобои". Расстроенный Коган пожаловался Иосифу Пруту: "Кто же пойдет на фильм с таким названием?!". "Хочешь название, на которое сбежится весь народ?" - спросил Прут. "Ну?" "Бей китов, спасай Россию!"

✔✔К водке

|̲̲̲͡͡͡ ̲▫̲͡ ̲̲̲͡͡π̲̲͡͡ ̲̲͡▫̲̲͡͡ ̲|̡̡̡ ̡ ̴̡ı̴̡̡ ̡͌l̡ ̴̡ı̴̴̡ ̡l̡*̡̡ ̴̡ı̴̴̡ ̡̡͡|̲̲̲͡͡͡ ̲▫̲͡ ̲̲̲͡͡π̲̲͡͡ ̲̲͡▫̲̲͡͡ |   

<i> 

 Одесса. Двое сидят, слегка выпивают. Мимо движется похоронная процессия.

— Ойц, и хто это?

— Мойша Кац. Всю жизнь пил, курил, с женщинами гулял…

Чуть погодя ещё процессия…

— А это хто?

— А это Йося Монкин. Не пил, не курил, таки жил токи с женой…

— Вы таки видите, Фима, всего каких-то двадцать минут разницы…Давайте уже, наливайте!

 ꧁꧂

Стихотворное послание Виктору Голышеву:

<i> 

Старик, пишу тебе по новой.

Жизнь — как лицо у Ивановой

или Петровой: не мурло,

но и не Мерилин Монро.

Погода, в общем, дрянь. Здоровье,

умей себя оно само

графически изобразить, коровье

изобразило бы дерьмо.

Но это, старичок, в порядке

вещей. За скверной полосой

идёт приличная, и в прятки

играешь кое-как с косой...

ИОСИФ БРОДСКИЙ

1995

 ✔✔

♦

<b>  

Игорь Яковенко

</b>  <i>

Маргарита Симоньян (с мольбой в голосе): Сергей Викторович, война-то будет?! Мои подписчики пишут: "Когда жахнем по Вашингтону? Будет ли война? И сколько можно сопли жевать?"...

Хорошо помню ее в коридорах "Интерньюс" у Мананы Асламазян, на курсах телевизионного мастерства. Она тогда была очень похожа на человека. Манана, к слову сказать, некоторое время спустя, вынуждена была бежать из России чтобы не сесть в тюрьму, в том числе и за организацию вот таких курсов...

Когда с Симоньян произошло вот это кафкианское превращение? В Беслане? Или во время пожирания отрезанной головы бобра? Или не было никакого превращения, а было сползание маски?

Прикосновение к этой пахучей субстанции невыносимо, но все же исследовать ее нужно. Нужен исследователь масштаба Ханны Арендт...

 •*ꑄೞᵉᵉ৳～❥

 <i><b> 

Давид Самойлов

</b>  

 Мне снился сон жестокий

Про новую любовь.

Томительно и нежно

Звучавшие слова.

Я видел твое платье,

И туфли, и чулки

И даже голос слышал.

Но не видал лица.

О чем меня просила?

Не помню. Повтори.

Опять с такой же силой

Со мной заговори.

И снова в сновиденье

Случайное вернись.

Не надо завершенья,

Но только повторись!

Ведь в этой жизни смутной,

Которой я живу,

Ты только сон минутный,

А после, наяву —

Не счастье, не страданье,

Не сила, не вина,

А только ожиданье

Томительного сна.

Булгаков не скрывал того, что не любит стихов

ก้้้้้้้้้้้้้้้้้้้้ก็็็็็็็็็็็็็็็็็็็็กิิิิิิิิิิิิิิิิิิิิก้้้้้้้้้้้้้้้้้้้้ก้้้้้้้้้้้้้้้้้้้้ก็็็็็็็็็็็็็็็็็็็็กิิิิิิิิิิิิิิิิิิิิก้้้้้้้้้้้้้้้้้้้้ก้้้้้้้้้้้้้้้้้้้้

 Булгаков не скрывал того, что не любит стихов, и Анна Андреевна, знавшая об этом, никогда не читала своих стихов при нем. Но Михаил Афанасьевич необычайно высоко ценил в Анне Андреевне ее неоспоримый талант, ее блестящую эрудицию, ее высокое человеческое достоинство. И Ахматова на всю жизнь сохранила свое восхищение Булгаковым-писателем и человеком".

Это восхищение отразилось в одном из лучших ахматовских стихотворений "Памяти М. Булгакова", написанном в марте 1940 г., вскоре после смерти автора "Мастера и Маргариты":

<i> <b>

Анна Ахматова

</b>

Вот это я тебе, взамен могильных роз,

Взамен кадильного куренья;

Ты так сурово жил и до конца донес

Великолепное презренье.

Ты пил вино, ты как никто шутил

И в душных стенах задыхался,

И гостью страшную ты сам к себе впустил

И с ней наедине остался.

А нет тебя, и все вокруг молчит

О скорбной и высокой жизни,

Лишь голос мой, как флейта, прозвучит

И на твоей безмолвной тризне.

О, кто поверить смел, что полоумной мне,

Мне, плакальщице дней погибших,

Мне, тлеющей на медленном огне,

Все потерявшей, всех забывшей, -

Придется поминать того, кто полный сил,

И светлых замыслов, и воли,

Как будто бы вчера со мною говорил,

Скрывая дрожь смертельной боли.

</i> 

Это стихотворение А. впервые прочла Е. С. Булгаковой 16 апреля 1940 г., накануне булгаковских сороковин, отметив, как записала в дневнике вдова писателя, мистическое совпадение дат: Булгаков умер ровно через три года после смерти своего друга, писателя Евгения Ивановича Замятина, скончавшегося в Париже 10 марта 1937 г.

 ✔✔

Отар Иоселиани

F̥̼F͈̫̼̤̙̬̹̲̰͇̘̫̖F͔̱̤͈̜͎̮̮̬̙͓͚̥̹͍͖̝̗F͓̤͎͓̺̝̠̪̻̫̹̯̥̻͓̝̼̭͚̪F̭̺͎̪͔͚͉̪̥̻̤̫͎̰͚̗ͅͅF̙F͍͕̗̘͈͉͉̠͖͙͍͚̫̮̰͇F͚̩̥̙̱͔̫̪̝

<i>

Меня расстраивает то, что мы утратили способность жить спокойно: писать акварели, играть на фортепьяно, принимать гостей, вести дневники, устраивать пикники. Почему у нас не хватает на все это времени? Почему я не могу прийти к человеку без предварительного звонка и быть уверен, что он будет мне рад? Чем все так заняты? Пушкин, Мусоргский, Маяковский тоже работали как безумные, но у них оставалось время на общение с людьми, развлечения, светскую жизнь, даже на пьянство. А потом этот наглец и безобразник Эдисон все испортил: граммофон, лампочка, телефон — это ужасные изобретения. Они съели у нас время. Я еще помню времена, когда писал письма, неспешно работал, у меня был досуг, а потом я уехал на технически оснащенный Запад, и часы, дни, годы стали утекать сквозь пальцы.
<b> 
Отар Иоселиани