<i><b> Дела давно минувших дней…</i></b>  

⋰⋰⋰⋰⋰⋰⋰⋰⋰⋰⋰⋰⋰⋰⋰⋰⋰⋰⋰⋰⋰⋰⋰⋰⋰⋰⋰⋰⋰⋰⋰⋰⋰⋰⋰⋰⋰⋰⋰⋰⋰⋰⋰⋰⋰⋰⋰⋰⋰⋰⋰⋰⋰⋰⋰⋰⋰⋰⋰⋰⋰⋰

<i>

Любовница Мстислава Ростроповича 

"С самой великой в мире виолончелью я встретился в 1956 году, в Америке.

По-моему, я был третьим советским артистом, появившимся там после революции. Я

играл в Нью-Йорке, в небольшом зале, знали меня мало, было немного народу, зато

все виолончелисты Нью-Йорка пришли на этот концерт, а потом - за кулисы.

И пришел с ними один милый человек, Джером Ворбург, банкир и страшный любитель

виолончельной музыки. И вот он спросил: "Слава, хочешь взглянуть на Страдивари

"Дюпор"?" И тут меня затрясло. Дело в том, что все великие инструменты имеют

имена. Обычно это имена великих музыкантов, которым они принадлежали. Однажды

Дюпор играл в Тюильри императору Наполеону. И Наполеону так понравилось, что он

сказал Дюпору:

"Дайте-ка мне вашу виолончель, хочу попробовать сам". Взял,

уселся, и тут раздался истошный крик Дюпора.

 Дело в том, что у Наполеона на сапогах были шпоры. Но - поздно. Одной шпорой он уже процарапал виолончель. Вот эту легендарную вещь с царапиной Наполеона мне и предлагалось посмотреть. Ночь я не спал. Я думал об этой виолончели. Я понимал, что, поскольку никогда не буду ею обладать, может, не стоит и встречаться, но соблазн был велик, человек слаб.

Наутро я отправился на свидание с ней. И мне ее показали. Я попросил разрешения

до нее дотронуться. И мне разрешили, а жена Ворбурга сделала "полароидный"

снимок этого касания. Я коснулся мифа. И повез в Москву снимок-доказательство.

Из Москвы меня вышибли 26 мая 1974 года. Все отобрав на таможне. "Это же мои

награды", - сказал я таможеннику, сгребавшему конкурсные медали, значок лауреата

Сталинской премии. "Это, гражданин Ростропович, - отвечал таможенник, - награды

не ваши, а государственные". "Но вот и международные награды, и они не из

латуни, из золота". - "А это - ценные металлы, которые вы хотите вывезти за

границу!"

Мне оставили только собаку Кузю. А в Англии бедного Кузю сразу

схватили и бросили за решетку. В карантин. На полгода. И мне, самому оставшемуся

без гроша, ничего не оставалось, как страдальца навещать и носить ему передачи.

Спасли друзья.

Вдруг позвонил дядя Марк, Марк Шагал, и сказал: "10 сентября открывается моя

мозаика в Первом американском банке в Чикаго. Не смог бы ты сыграть на этом

открытии Баха?" Ну, я же не мог отказать дяде Марку. Взял аванс, прилетел в

Чикаго, зашел в гостиничный номер, услышал телефонный звонок, поднял трубку и

услышал женский голос:

"Слава, может быть, вы меня не вспомните, я вдова Джерри

Ворбурга. Он умер два года назад и перед смертью сказал:

"Предложи нашу

виолончель Ростроповичу. Если он ее не купит, пусть она навсегда останется в нашей семье". Я знаю, купить ее вы не сможете, но звоню, выполняя последнюю волю мужа". Я покрылся мурашками от наглости и сказал: "У вас единственный шанс безукоризненно выполнить волю вашего покойного мужа - немедленно прислать мне эту виолончель". Вдова глубоко вздохнула:

"Хорошо, я сейчас посмотрю расписание

самолетов и, если успею, пришлю ее вам".

И перед самым началом концерта распахнулась дверь, за ней стоял человек, держа в руках Страдивари "Дюпор".

Я взял за горло это сокровище и на подгибающихся ногах отправился играть. В

маленьком зале, у камина, я играл Третью сюиту Баха, все плыло у меня перед

глазами, в руках моих пела моя виолончель... Моя, потому что у меня был друг,

Пауль Сахер, в Швейцарии. Я поехал к нему на другой же день и сказал:

"Ты можешь составить счастье моей жизни?"

Он спросил:

"Сколько?"

Окончание следует…

</i>