<i><b>
░ Михаил ЗОЩЕНКО
</i> </b>
▪ ** ▪ ◦ ◦ ▪ ** ▪ ◦ ◦ ▪ ** ▪ ◦ ◦
▪ ** ▪ ◦ ◦ ▪ ** ▪ ◦ ◦ ▪ ** ▪ ◦ ◦ ▪ ** ▪ ◦ ◦ ▪ ** ▪ ◦ ◦ ▪
<i>
«Арестован — 6 раз.
К смерти приговорен - 1 раз.
Ранен — 3 раза.
Самоубийством кончал — 2 раза.
Били меня — 3 раза».
Этот характерный список составлен Михаилом Зощенко со
свойственной ему точностью и глубоко спрятанной насмешкой. Над кем? Над собой?
Над своей жизнью? Или жизнью вообще?
Большинство знавших его сходились во мнении: красавец.
Привычная бедность преодолевалась врожденным изяществом: прямая спина, четкая
походка, пластичный жест. «Смуглый, чернобровый, невысокого роста, с
артистическими пальцами маленьких рук, он был элегантен даже в потертом своем
пиджачке и в изношенных, заплатанных штиблетах», по свидетельству Корнея
Чуковского.
Он относился к тем счастливцам, что просыпаются однажды
знаменитыми. Он был знаменит, как никто. «Радуга», «Земля и Фабрика», «Огонек»,
«Пролетарий», «Смехач», «Прибой», «Картонный домик» - не существовало
издательства, в котором бы он не печатался. Ему едва перевалило за тридцать, а
у него уже начало выходить собрание сочинений! Все книги раскупались
молниеносно.
«Я нашел способ
передать на бумаге живую человеческую речь», — сообщал он в 1920 году сестре
Валентине. Это станет его открытием. «Пестрый бисер вашего лексикона», как
определит Максим Горький. Живая речь была узнаваема и давала краску типу и
времени. Ответной реакцией служили всеобщие раскаты хохота. Когда студенты
впервые устроили ему овацию в Политехническом, у него еще не было привычки к
славе. Привык позже. Слава нередко портит. Его она как будто смягчала. Он
сделался спокойнее и проще. Прежде выглядел высокомерным. Психологи знают:
высокомерие — часто защитная маска, скрывающая застенчивость и неуверенность в
себе. Откуда неуверенность в герое?
Он почувствовал себя «человеком необыкновенным, героем и
авантюристом» после того, как на Кавказе дрался на дуэли с каким-то правоведом.
Впрочем, это шутка. Серьезно — юношей он, сын киевского художника, добровольно
отправляется на фронт. В 21 год - штабс-капитан. Командир роты, затем
батальона, четырежды отмечен за храбрость. Ранен, отравлен ядовитыми газами,
получил порок сердца.
Между прочим, в его полевой книжке оставались черновики
неких «писем женщинам», которые он писал из «действующей армии» неизвестно
кому: все очень утонченно, и чувства, и фразы, и все - похоже на других. Не
похожим ни на кого он станет не сейчас.До и помимо войны — бесконечные
скитания. В его пересказе: «Был плотником, на звериный промысел ездил к Новой
Земле, был сапожным подмастерьем, служил телефонистом, милиционером служил на
станции «Лигово», был агентом уголовного розыска, карточным игроком,
конторщиком, актером, был снова на фронте добровольцем в Красной Армии».
₰
₰
Возможно, все его действия — в жизни и литературе —
продиктованы желанием преодоления себя, борьбой с собственной тоской и хандрой.
Они мучили с малых лет, и чем дальше, тем сильнее. Из автобиографической прозы:
«Я стремился к людям, меня радовала жизнь, я искал
друзей, любви, счастливых встреч... Но я ни в чем этом не находил себе
утешения. Все тускнело в моих руках. Хандра преследовала меня на каждом шагу. Я
был несчастен, не зная почему... Я хотел умереть, так как не видел иного
исхода».
Он и писать начал, чтоб избавиться от черной тоски.
Вот еще характерный список:
«1902—1906 — стихотворения.
1907 — рассказ «Пальто».
1910 — рассказ «За что».
1914 —
Письма. Наброски.
1915 - Письма. Эпиграммы. 1917 — Рассказы».
Рассказ «Пальто» сочинен, когда ему 11.
В той же борьбе с собой и за себя он записывает:
«Нужно придумать цель в жизни. Придумать идею. Или иметь в своей душе».
Тоска бывает у тонких, чутких людей. Они чувствуют
острее остальных, как пусто и бессмысленно течет жизнь, если ты не творец ее,
не творец в ней.
Примечательно его признание, что мрак сменялся
необузданным весельем, стоило ему набросать пару слов: «Уже первые строчки
смешат меня. Я смеюсь. Смеюсь все громче и громче. Наконец, хохочу так, что
карандаш и блокнот падают из моих рук... Переписывая, я продолжаю тихонько
смеяться. А завтра, когда буду читать этот рассказ в редакции, я уже смеяться
не буду. Буду хмуро и даже угрюмо читать».
Он почти никогда не смеялся на людях. Обнажал ровные
белые зубы в улыбке на долю секунды, и все.
Любимая, потом жена, Вера вспоминала, как он приехал
с фронта в 1918-м, стоял, прислонившись к печке, она спросила, что для него
главное в жизни, надеясь услышать «вы», и услышала: «Конечно же, моя
литература».
Он вступит в знаменитое «Серапионово братство»,
литературную студию, располагавшуюся в Питере в известном доме Мурузи, богатого
грека, на углу Литейного и Спасской. Когда-то в этом доме жил Мережковский.
Когда-то — будет жить Иосиф Бродский. Студия переберется в бывший дворец купца
Елисеева, где откроется Дом искусств: несколько гостиных, несколько спален,
несколько дубовых столовых, зала в лепных украшениях, баня с предбанником,
огромная кафельная кухня, а также ряд подсобных помещений, включая комнатушку
для прислуги,— именно в последних поселят людей, которые прославят русскую
литературу: Александра Грина, Осипа Мандельштама, Николая Гумилева, Вячеслава
Ходасевича, Виктора Шкловского, Мариэтту Шагинян, Ольгу Форш. Форш напишет о
доме повесть «Сумасшедший корабль».
Один из его «матросов» — жилец Михаил
Зощенко.
Его дело, выраженное в юморе, носило ничуть не
шуточный характер. И он отлично это знал. Говорил: «Литература — производство
опасное, равное по вредности лишь изготовлению свинцовых белил». Но это общее
сображение. Вот конкретное: «Меня всегда волновало одно обстоятельство. Я
всегда, садясь за письменный стол, ощущал... если можно так сказать,
литературную вину. Я вспоминаю прежнюю литературу. Наши поэты писали стишки
цветках и птичках, а наряду с этим ходили дикие, неграмотные и даже страшные
люди».
Его открытие — эти люди. Тоже советские. Мы.
Смешные, нелепые, грубые, жалкие и страшные. Такие мы мало кому могли
понравиться. Вечная проблема большого писателя: он не может врать, он пишет о
том, что болит, пусть и смеясь. А облеченные властью желают, чтоб им врали и
льстили — про них, про их правление, про их народ. Когда Зощенко вместе с
Ахматовой попадет в знаменитое Постановление ЦК партии, отлучающее от
литературы, это потому, что партийные вожди не простят писателю ни его славы,
ни его правды, ни своего непонимания, ни своего тайного страха перед ним.
₰
₰
Слава не переменила внутреннего катастрофического
мироощущения Зощенко. Несчастное состояние усугублялось болезнью сердца и
отравлением газами, заработанным на фронте. Он ходил желтый, бессонница и
головная боль не оставляли его, как и мысли о смерти. Кто-то заметил о нем: он
весь будто вылинял.
У Чуковского был дружеский вечер юмора. После таких вечеров
участники оставляли свои записи в знаменитой книге отзывов «Чукоккале». Запись
Зощенко: «Был. Промолчал 4 часа».
Знакомый фотограф на Невском, у которого Зощенко скрывался
однажды, а может, и не однажды, рассказывал: «Вторую неделю не бреется... сам
себе готовит еду... и чтобы ни одного человека! Сидит и молчит всю неделю».
Горький спросил его в первую встречу: «Что вы такой хмурый,
мрачный, почему?» Маяковский: «Я думал, вы будете острить, шутить,
балагурить... а вы...»
Он начал читать специальные книги по биологии, психологии,
гипнозу. Поняв, что его никто не вылечит, решил излечиться сам. И сделал это! В
удивительной книге «Перед восходом солнца» можно прочесть историю внутренней
душевной погибели и внутреннего исцеления человека, ту историю, что, как
правило, остается за семью печатями. Только единицы, такие, как Кант или
Пастер, победившие, переделавшие себя, позволили себе открыться. И — Зощенко.
«Зато я каждое, каждое утро просыпаюсь теперь счастливым,—
говорил он, улыбаясь по-настоящему.— Каждый день для меня праздник, день
рождения. Никогда я не испытывал таких приливов безграничного счастья».
...Осталось, однако, описание их последнего свидания с
Чуковским весной 1958 года: «Он приехал ко мне в Переделкино совершенно
разрушенный, с потухшими глазами, с остановившимся взором.
Говорил он медленно, тусклым голосом, с долгими паузами, и
жутко было смотреть на него, когда он — у самого края могилы — пытался из
учтивости казаться живым, задавал вопросы, улыбался».
К прежней душевной ипохондрии писателя это не имело
отношения. Это имело отношение к грубому партийному окрику, к запрещению
печататься.
Они убили его.
Ольга Кучкина
≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡
₰₰₰ http://www.kuchkina.ru/zeoschen/zeoschen.htm
≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡
❐
Портреты
и картинки
https://www.google.ru/search?q=%D0%BC%D0%B8%D1%85%D0%B0%D0%B8%D0%BB+%D0%B7%D0%BE%D1%89%D0%B5%D0%BD%D0%BA%D0%BE&newwindow=1&es_sm=122&source=lnms&tbm=isch&sa=X&ei=DYnmU-D_DsrXyQOM-ICoBQ&ved=0CAYQ_AUoATge&biw=1024&bih=719
</i>
Комментариев нет:
Отправить комментарий