⛵ <b> «Одесса имеет сказать пару слов!» </b>

*̡͌l̡*̡̡ ̴̡ı̴̴̡ ̡̡*̡͌l̡*̡̡ ̴̡ı̴̴̡   ̡̡

&emsp; ⛵

&emsp;  &emsp;  *̡͌l̡*

*̡͌l̡*̡̡ ̴̡ı̴̴̡ ̡̡_|̲̲̲͡͡͡▫ ̲͡ ̲̲̲͡͡π̲̲͡͡ ̲̲͡▫̲|  *̡͌l̡*̡̡ ̴̡ı̴̴̡ ̡̡   *̡͌l̡*̡̡ ̴̡ı̴̴̡ ̡̡_*̡͌l̡*̡̡ ̴̡ı̴̴̡ ̡̡  |̲̲̲͡͡͡▫ ̲͡ ̲̲̲͡͡π̲̲͡͡ ̲̲͡▫̲|   *̡͌l̡*̡̡

<i>

— Изя, возьми ребенка на футбол!

— Зачем? Он еще маленький.

— Ну а шо он орет просто так!

⛵

Молодожены завтракают:

— Милый, у меня пока получается хорошо готовить только тортик и жареную рыбу.

— Мусенька, любовь моя, со временем ты еще узнаешь другие вкусные блюда, а сейчас я таки хочу знать, шо я ем — тортик или жареную рыбу?!

ιllιlι.ιl..ιllιlι.ιl..ιllιlι.ιl..ιllιlι.ιl..ιllιlι.ιl..ιllιlι.ιl.

</i>

&emsp;  &emsp; █▓▒░   <b> Ах, это так интересно! </b>

&emsp;  &emsp; ⩬   ⩫  ⩬   ⩫  ⩬   ⩫  ⩬   ⩫  ⩬   ⩬   ⩫  ⩬   ⩫  ⩬   ⩫  ⩬   ⩫  ⩬  

<b>

Дина Рубина

Как же я люблю Одессу!

</b>

<i>

И еще одну прелестную сцену видела я в одесском трамвае.

Это был полупустой вагон, и у окна сидели две то ли москвички, то ли петербуржанки.

Одна из них громко обсуждала пыльную, грязную и провинциальную Одессу, которая есть ни что иное — как литературный миф…

После этих ее слов в вагоне воцарилась тяжелая пауза.

Одесситы переглядывались и ждали — кто возьмет соло.

Наконец, маленький сутулый старичок, меланхолично глядя перед собой,

сказал задумчиво:

«Да-а-а… коне-е-ечно…

Одесса могла понравиться только такому голодранцу, как Пушкин…

Но он здесь полюбил, и ему ответили взаимностью!

А вам, мадам, даже если б вы и полюбили здесь кого-то,

ответить взаимностью не смог бы даже такой старый еврей, как я!»

И все вздохнули с облегчением, и трамвай покатил дальше…

А объявления — одесские объявления!

Таблички, дощечки, записки…

На дверях одной аптеки я видела целых два.

Одно казенное: «Аптека временно закрыта»,

другое рукописное,

пониже:

«Фима, заходи!»

А на дверях круглосуточной аптеки висел листок с написанным от руки:

«Слышу!

Уже иду!»…

В те дни я просто гуляла и гуляла по Одессе,

заглядывая в какие-то лавки, посматривая в открытые окна,

забредая во дворы…

С одного балкона свешивался по грудь старик в тельняшке,

видно, из бывших моряков.

— «Хаю-ду-ю-ду, вашу мать! — орал он на ссорящихся во дворе соседок.

— Гуд морнинг, бляди!»

И вот так, гуляя, из дверей одной раскрытой настежь лавочки я услышала:

— Дама, зайдите! Такого вы еще не видали!

Я, конечно, вошла, и едва взглянула, поняла:

да, такого я не видала.

Это была величавая женщина с лицом императрицы,

невероятных габаритов.

Третий подбородок плавно переходил у нее в грудь,

грудь — в живот, живот — в колени.

И все это расстилалось вокруг и занимало всю небольшую комнатку.

А на прилавке перед ней были разложены женские рейтузы невероятных расцветок, какие в народе называются «сотчные».

Увидев меня, она схватила огромные фиолетовые трико,

развернула баяном на своем могучем бюсте и страстно проговорила:

— Теплые штаны для вашей мами!

Я поняла, что не могу отсюда уйти без добычи.

— Скажите… — спросила я, замирая от блаженства… — а моего размера у вас что-нибудь?..

Она смерила меня оценивающим взглядом и отрезала:

— Дама! Шо вы с себя строите?

— Понимаете… — проговорила я.

— Вот если б на этой майке были цветы…

— Да-а-ама! — пропела она презрительно.

— Вам нужны цветы?!

Так по-са-ди-те их!

Именно в Одессе я увидела настоящую дощатую будку часового мастера,

каких нигде уже не осталось.

Накануне я сдуру купила часы,

легкомысленно забыв наставления Великого Комбинатора,

что вся контрабанда в Одессе делается на Малой Арнаутской.

Само собой, на вторые сутки часики мирно усопли.

Так что, можно представить,

с какой надеждой я кинулась к будке часовщика.

В ней сидел маленький лысый старичок, с насаженным на глаз картонным стаканом-линзой.

Мой дед был точно таким часовщиком в Харькове,

поэтому я чуть не прослезилась.

— Боже мой! — воскликнула я.

— Только в Одессе остались такие часовые будочки.

Он поднял лысину, переставил стаканчик на лоб и внимательно на меня посмотрел.

— Мадам… — грустно проговорил он. — От Одессы осталась одна интонатия…

А взглянув на мои новоприобретенные часы, вздохнул и сказал:

— Вам нужен трамвай.

— Какой номер? — встрепенулась я, думая, что он направляет меня в какой-нибудь Дом быта поблизости…

— А это вам без разницы, — ответил он без улыбки.

— Дождитесь трамвая и положите этот хлам на рельсы…

Для развлечения.

Вообще, в этот, да и в следующие мои приезды

со мной в Одессе происходили разные забавные и трогательные

случаи и встречи, о которых когда-нибудь расскажу.

Но самым страшным впечатлением был мой собственный вечер в Израильском культурном центре.

Ну, думала я, одесская публика должна быть самой чуткой к юмору…

Выступаю я легко, артистично, рассказываю много смешного и, в общем, не утомляю публику своей прозой.

Наградой мне обычно бывает неумолкающий смех аудитории.

Но тут… Внимательно и строго глядя на меня, одесситы молча выслушивали всю мою ударную программу.

Прошли полчаса…

Я поняла, что это — провал…

Никогда в жизни мне не было так страшно и так одиноко на сцене…

Благодаря своему опыту «вечной выступальщицы»,

я дотянула вечер до конца, в полуобмороке промямлила какие-то завершающие слова…

И тогда из заднего ряда поднялся здоровенный пожилой дядька с лицом персонажа из бабелевского рассказа и авторитетным тоном вежливо сказал:

Спасибо! Вы всех нас удовлетворили!

</i>

http://mahavam.livejournal.com/487551.html?page=