&emsp; &emsp;  ~ °l||l°~  <b> Кунсткамера </b>~ °l||l°~

<b> <i> РАССКАЗ Н. РАПОПОРТ ОБ ИГОРЕ ГУБЕРМАНЕ

</i></b>

☝☟

<i>

ЕЩЕ СМОТРЮ НА НЕЖНЫХ ДЕВ…

   «Открытым текстом» об Игоре Губермане

   Я свободен от общества не был,

   И в итоге прожитого века

   Нету места в душе моей, где бы

   Не ступала нога человека.

Игорь Губерман

          </i><b> </b>

<i> 

Мой приятель Губерман не так давно перешагнул за шестьдесят. В это трудно поверить, хотя он и бряцает своей «промежуточной старостью», как драгоценными доспехами. Послушайте хотя бы это:

Увы, всему на свете есть предел.

Обвис фасад, и высохли стропила.

В автобусе на девку поглядел —

Она мне молча место уступила.

   Это где же уступила место, в Израиле? Не верю. А впрочем… В стихах не оговорено, какое именно место девка ему уступила. Хоть бы и в автобусе, – это же Губерман!

Мы были тощие повесы,

ходили в свитерах заношенных,

и самолучшие принцессы

валялись с нами на горошинах.

Впрочем, было бы ошибкой путать самого Губермана с его лирическим героем. Хотя кое-что, возможно, почерпнуто им из личного опыта и соответствует истине:

Стало сердце покалывать скверно,

Стал ходить, словно ноги по пуду.

Больше пить я не буду, наверно,

Но и меньше, конечно, не буду!

   Дружить с Губерманом – это как выиграть миллион долларов по трамвайному билету: редкостная удача. Мне она не выпала – мы слишком поздно познакомились. Но и простое приятельство с Губерманом – тоже замечательная удача, хотя и не такая редкостная.

   Познакомилась я с Губерманом через Даниэлей. Я уже писала, что мы с ними жили в одном подъезде, они на первом этаже, я – на четвертом, и очень дружили. Я проводила у Даниэлей столько времени, что мой муж однажды спросил, встретившись со мной в подъезде: «Поднимешься на четвертый или сразу домой пойдешь?»

   Однажды, копаясь в даниэлевой библиотеке, я наткнулась на небольшую книжку в твердом бежевом переплете. Книжка называлась «Чудеса и трагедии черного ящика». Фамилия автора – Губерман – мне ничего не говорила. Я начала листать книжку и обомлела. На фронтисписе, на полях, с изнанки – она вся была исписана потрясающими четверостишиями:

Евреи продолжают разъезжаться

Под свист и улюлюканье народа,

И скоро вся семья великих наций

Останется семьею без урода.

   Или:

Россия – странный садовод,

И всю планету поражает,

Верша свой цикл наоборот:

Сперва растит, потом сажает.

   Или:

Я государство вижу статуей:

Мужчина в бронзе, полный властности.

Под фиговым листочком спрятан

Огромный Орган безопасности.

 И, наконец, бьющее наповал, лаконичное:

Давно пора, еб-на мать,

Умом Россию понимать!

   Я помчалась к Юлику: «Что это?!» Юлик сказал с большим уважением:

   – О, дружок, это Губерман. Его скоро должны выпустить. По моим расчетам – где-нибудь через полгода. Как только выйдет, он непременно появится здесь, так что вы с ним познакомитесь.

   – Он что, сидит? – задала я идиотский вопрос. Юлик поразился и даже обиделся:

   – Конечно, сидит! Или, по-вашему, человек, который пишет такие стихи, должен разгуливать на свободе? Это матерый уголовник, не то, что я. Скупщик краденого. А стихи свои он называет «дадзибао».

   И Юлик рассказал мне губермановскую историю. Не все в ней оказалось исторически достоверно, но я передам ее так, как услышала от Юлия Даниэля.

   Губерман был известен как страстный коллекционер примитивной живописи и икон. Вскоре после того, как книжечка его «дадзибао» каким-то непостижимым образом попала во Францию и была там опубликована, к Губерману явились два мужика и предложили купить у них замечательную икону. Губерман не устоял перед соблазном и купил. Вслед за мужиками явилась милиция, конфисковала покупку, арестовала Губермана и обвинила его в скупке краденого. На суде мужики, якобы укравшие икону, выступали свидетелями – их и не думали наказывать, судили одного Губермана. На процессе Губермана о его стишках не было сказано ни слова: просто судили мелкого уголовника, скупщика краденого. Дали ему как уголовному элементу пять лет лагерей. Губерман отбывал наказание в Сибири, вел себя хорошо, целеустремленно перевоспитывался, и его отпустили из лагеря «на химию» («химия» – бесконвойная работа на стройках или химических предприятиях с обязательной ежедневной явкой в милицию для контроля). Следуя замечательной русской традиции, по проторенной «русскими женщинами» дороге в Сибирь к Губерману приехала его жена Тата Либединская с шестилетним сыном Милькой. И вот теперь губермановский срок подходил к концу, и вся компания вскоре ожидалась в Москве, хотя Губерману как уголовному элементу путь в столицу был заказан. «Не сомневаюсь, что вы скоро с ним познакомитесь», – обещал мне Юлик.

   Прошло какое-то время. Однажды ночью у Юлика был сердечный приступ, и Ирина отвезла его в больницу. Позвонила мне утром:

   – Сегодня должен прилететь из Ставрополя режиссер Толя Тучков, ты его знаешь. Я у Юлика в больнице. Сходи вниз, оставь ему на двери записку, чтобы поднимался к тебе, а на работу не ходи.

   Я осталась дома в ожидании Тучкова, коренастого приземистого здоровяка. И вот звонок в дверь. На пороге стоит высокий тощий человек, так плотно закутанный в мохнатый серый шарф, что видны только небольшие пронзительные глаза и длинный, висячий, не поддающийся шарфу нос:

   – Я поднялся по вашей записке.

   – Не хотите ли сказать, что вы – Тучков?!

   – Нет, я не Тучков, я – Губерман. Помните сцену Дубровского и Маши:

   – Я не француз Дефорж, я – Дубровский!

   Эффект был примерно такой же. Меня как громом поразило:

   – Губерман?! Нет, правда?!

   – Вам знакомо это имя?

   – Еще бы! Читала вашу блистательную прозу.

   – Какую именно? У меня много блистательной прозы.

   – Да заходите же, что вы стоите на пороге. Выпьем кофе, я вам все расскажу.

   Но Губерман сверлил меня острым взглядом и не спешил заходить. Наконец сказал:

   – Давайте играть на равных. Вы знаете, что я пишу блистательную прозу, а я о вас ничего не знаю. Вы тоже пишете блистательную прозу?

   – О, да. Блистательную прозу об окислении ориентированных и напряженных полимеров. Заходите, я вам из нее почитаю.

   – Кто вы, незнакомка?

   – О врачах-вредителях слышали? Губерман заметно оживился:

   – Вы не из них?

   – Из их гнезда. Сколько капель яда вы предпочитаете в ваш кофе в это время суток?

   И Губерман переступил порог.

   – Хочу вас предупредить: я сейчас должен находиться минимум в ста одном километре от вашей кухни.

   – Догадываюсь.

   Так началось наше знакомство. Я сказала:

   – Юлик вас очень ждал. Приходите обязательно, когда его выпишут из больницы. Я вам позвоню.

   Мы начали перезваниваться. Бывало, позвонит утром Губерман, скажет, сильно картавя:

   – Совегшенно секгетно, батенька. Доложите, пожалуйста, остальным товагищам:

Я забыл о Петгоггаде,

Канул в сочную тгаву.

Мне тепегь не надо Нади,

Я с Зиновьевым живу.

   Казалось бы, ну какое мне дело до Зиновьева и Нади, а я целый день хожу счастливая. А уж когда стишки касались лично меня и моей научной деятельности, восторгу моему вообще не было предела:

От силы знанья мир ослаб,

И стало тускло в нем:

Повсюду тьма ученых баб,

И нет мужчин с огнем.

</i>

▻ Продолжение следует

&emsp; &emsp;  &emsp; ~ °l||l°~ °l||l°~ °l||l°~ °l||l°~ °l||l°~ °l||l° ~