ههههههههههههه هههههههههههههه ه

ههههههههههههه ه

<b>

Конец жизни блистательного архитектора

</b>

<i>

Благодаря прозорливости, а быть может, и простому везению, Федору Осиповичу Шехтелю удалось вовремя (летом 1917 года) избавиться от своего последнего особняка на Большой Садовой, дабы не навлечь на себя и свою семью классового гнева адептов пролетарской революции. Жестокое безденежье заставило Шехтеля возвратиться на ниву педагогики. 15 апреля 1919 года он выступил перед учащимися организованных новой властью Свободных государственных художественных мастерских. Его лекция, озаглавленная на тот момент уже старомодно — «Сказка о трех сестрах: Архитектуре, Скульптуре и Живописи», представляла собой, по сути, изложение его собственного кредо, которому мастер остался верен до конца жизни.

«Едва ли есть сказка более волшебная, чем сказка о трех сестрах: Архитектуре, Живописи и Скульптуре. С тех пор как существует наш мир, мы не перестаем зачаровываться этой постоянной сказкой, в которой в неменьшей степени участвуют музыка, поэзия и остальные музы. К жизни нас приковывают лишь стимулы труда, любви и искусства (в них весь смысл жизни), без них мы бы не знали, зачем нас создал творец, и благодаря лишь им мы находим в себе силу переносить все горести и лишения нашего существования (в противном случае наша жизнь была бы бессмысленной). По праву архитектуру считают старшей из этих волшебниц-сестер: когда народились живопись и скульптура — архитектура уже существовала» - Ф. О. Шехтель (из лекции, прочитанной 15 апреля 1919 г. в архитектурном отделе Первых свободных государственных художественных мастерских)

Последнее десятилетие жизни Шехтеля — это история стоического сопротивления обстоятельствам. В условиях повсеместного сокращения строительства, вызванного войной и разрухой первых послереволюционных лет, ему удалось сохранить Московское архитектурное общество и в какой-то мере облегчить тяготы, постигшие его рядовых членов. Сам Шехтель продолжает много и активно работать, создает проекты доходных домов и банков, санатория для раненых в Крыму и Инвалидного дома в Москве, комплекса Всероссийской промышленной выставки, архитектурную часть проекта «Ирригация Туркестана» («Иртур»), Болшевского оптического завода и Днепрогэса. Все они остались не реализованными, как и конкурсные проекты памятника 26 Бакинским комиссарам или Мавзолея В. И. Ленина.

В 1920 году Федора Осиповича пригласили в Научнотехнический отдел Высшего совета народного хозяйства, где он в должности председателя особой Художественнопроизводственной комиссии фактически возглавил работу по становлению советской художественной промышленности.

Велика заслуга Шехтеля в оживлении стекольнокерамического производства и появлении советского агитационного фарфора, который ныне высоко ценится коллекционерами.

За три месяца до смерти Шехтель пишет близкому другу И. Сытину о своей великолепной коллекции художественных ценностей, что вынужден ее потихоньку распродавать: «Я съел еще в прошлом году картины И. И. Левитана «Дорожка» и «Муза» М. А. Врубеля». Один из самых обеспеченных архитекторов, строивший особняки знаменитым московским миллионерам, умирал в нищете. «Я ничего не могу есть, ослаб до того, что не могу сидеть; лежать же – еще хуже; у меня остались одни кости да пролежни. Очевидно, я должен умереть голодной смертью, – сообщает Шехтель Сытину. – Вы меня не узнаете, мне кажется, у меня на лице один только нос... У меня даже нет средств на лекарства».

Голодно, холодно; немощной жене 67 лет, у дочери туберкулез легких. Смерть вот-вот явится за ним, а вокруг – несметные коллекции, собранные за полвека неустанного труда. Но в Москве тех времен людей интересует хлеб, а не живопись. И Шехтель с последней отчаянной надеждой обращается к Сытину, думая уже не о себе, а о родных, которые останутся жить после его скорой смерти: «Чем они будут существовать – я не знаю. Нищенствовать при таких ценностях – более чем недопустимо. Продайте все это в музеи, в рассрочку даже, но только, чтобы они кормили жену, дочь и сына Льва Федоровича!»

Незадолго до смерти он писал одному из своих корреспондентов: «Я строил всем Морозовым, Рябушинским, фон Дервизам и остался нищим — глупо, но я чист».

Конец жизни архитектора, столь много сделавшего для Москвы, был печален — он умер в нищете. Пенсия в 75 рублей, назначенная ему Луначарским, хоть и была исключением из общего правила — у большинства советских граждан пенсий в то время не было вовсе, — тем не менее не обеспечивала даже потребности в лекарствах, и больной архитектор мрачно шутил, что лучше бы вместо денег правительство прислало ему яду. И все же в памяти потомков Федор Шехтель остался одним из тех, кто создал блестящий и самобытный облик Москвы рубежа XIX—XX веков.

</i>

###   Полностью читать http://chulga.livejournal.com/85085.html

هههههههههههه ه