┘┘┘┘┘┘┘┘┘┘┘┘┘┘┘┘┘┘┘┘┘┘┘┘┘┘┘┘┘┘┘┘┘┘┘┘┘┘┘┘┘

┘┘┘┘┘┘┘┘┘┘┘┘┘┘┘┘┘┘┘┘┘┘┘┘┘┘┘┘┘┘┘┘┘┘┘┘┘┘

<b>

Правила жизни Сергея Довлатова

</b>

<i>

<b>Моя профессия</b> — быть русским автором.

<b>Я родился в не очень-то дружной семье. </b>Посредственно учился в школе. Был отчислен из университета. Служил три года в лагерной охране. Писал рассказы, которые не мог опубликовать. Был вынужден покинуть родину.

<b>Я долго думал, </b> как можно сформулировать мою национальную принадлежность, и решил, что я русский по профессии.

<b>Всю свою жизнь я рассказываю истории, </b> которые я либо где-то слышал, либо выдумал, либо преобразил.

<b>Я охранял какую-то баржу на Неве, </b> вмерзшую в лед. Она не представляла вообще никакой ценности, кажется, с нее уже все было украдено, что можно было украсть. Но круглосуточно три человека — двое остальных были с высшим образованием — ее охраняли.

<b>Меня не печатали. </b> Я не мог зарабатывать литературным трудом. Я стал психом, стал очень пьющим. Меня окружали такие же спившиеся непризнанные гении. Но куда бы я ни приносил свои рассказы, я всю свою жизнь слышал только комплименты. Никогда никто не выразил сомнения в моем праве заниматься литературным трудом.

<b>Я не жалею о пережитой бедности. </b> Если верить Хемингуэю, бедность — незаменимая школа для писателя. Бедность делает человека зорким. Любопытно, что Хемингуэй это понял, как только разбогател.

///////////////////////////////////////////////////////////////////2

 <i>

<b>Я уехал, </b> чтобы стать писателем.

<b>Единственная страна на земном шаре, </b> где человек непонятного происхождения, владеющий восточноевропейским языком, будет чувствовать себя естественно, — это Америка.

<b>Когда я жил в Ленинграде, я читал</b> либо «тамиздат», либо переводных авторов. И когда в каком-то американском романе было описано, как герой зашел в бар, бросил на цинковую стойку полдоллара и заказал двойной мартини, это казалось таким настоящим, подлинным... прямо Шекспир!

<b>Сейчас в эмиграции любят говорить о пережитых страданиях. </b> Меня никто не выкидывал, не вытеснял, не высылал. Просто сама жизнь так сложилась. В наручниках меня никто не заставлял туда ехать — просто посоветовали.

<b>Традиционный эмигрантский вариант в ту пору </b>— жена работает, а муж, лежа на диване, разглагольствует в манере Лоханкина, строит планы и задумывается о судьбах демократии. Что я и проделывал в течение нескольких месяцев.

<b>В Америке я так и не стал богатым</b> или преуспевающим человеком. Мои дети неохотно говорят по-русски. Я неохотно говорю по-английски.

<b>Я человек слабый, </b> и стойкий диссидент из меня вряд ли получится.

////////////////////////////////////////////////////3

 <i>

<b>Меня не интересуют факты, </b> я путаю, много вру, я не скрупулезный, не энергичный, короче— не журналист. Хотя всю жизнь зарабатывал именно этим. И, оказавшись в эмиграции, я для себя выработал жанр. Поскольку я не знал американской жизни, плохо знал американскую прессу, не следил за американским искусством, я внедрил такой жанр, который в России называется «Взгляд и нечто». Довлатов разглагольствует о чем придется.

<b>В России успех — понятие однозначное. </b> Оно включает в себя деньги, славу, комфорт, известность, положительную прессу, репутацию порядочного человека и т. д. В Америке успехов может быть десять, двенадцать, пятнадцать. Есть рыночный успех, есть успех у университетской профессуры, есть успех у критиков, есть успех у простонародья. Мой случай по-английски называется «критикал эклэйм» — замечен критикой.

<b>Испокон века в России</b> не техника и не торговля стояли в центре народного сознания, и даже не религия, а литература.

<b>Я не уверен, что считаю себя писателем. </b> Я хотел бы считать себя рассказчиком. Это не одно и то же. Писатель занят серьезными проблемами — он пишет о том, во имя чего живут люди, как должны жить люди. А рассказчик пишет о том, как живут люди.

<b>Есть люди, </b>у которых разница между халтурой и личным творчеством не так заметна. А у меня, видимо, какие-то другие разделы мозга этим заняты. Если я делаю что-то заказное, пишу не от души, то это очевидно плохо.

<b>Ни один литератор не оставил</b> добровольно своих творческих занятий. Среди технической интеллигенции дезертиров сколько угодно, но среди писателей их почти нет.

//////////////////////////////////4

<i>

<b>Сейчас я стал уже немолодой, </b> и выяснилось, что ни Льва Толстого, ни Фолкнера из меня не вышло, хотя все, что я пишу, публикуется. И на передний план выдвинулись какие-то странные вещи: выяснилось, что у меня семья, что брак — это не просто факт, это процесс. Выяснилось, что дети — это не капиталовложение, не объект для твоих сентенций и не приниженные существа, которых ты почему-то должен воспитывать, будучи, сам черт знает кем, а что это какие-то божьи создания, от которых ты зависишь, которые тебя критикуют и с которыми ты любой ценой должен сохранить нормальные человеческие отношения. Это оказалось самым важным.

<b>Ирония — любимое, </b>а главное, единственное оружие беззащитных.

<b>Из русских писателей</b> добился несомненного успеха один Иосиф Бродский. Остальные, как правило, врут.

<b>Русские писатели за границей</b> очень редко переходили на иностранную тематику. Даже у Набокова, заметьте, русские персонажи — живые, а иностранцы — условно-декоративные. Единственная живая иностранка у него — Лолита, но и она по характеру — типично русская барышня.

<b>Я понял, </b> что никогда не буду писать об Америке, никогда не перейду на английский язык.

<b>Три вещи может сделать женщина для русского писателя. </b> Она может кормить его. Она может искренне поверить в его гениальность. И, наконец, женщина может оставить его в покое. Кстати, третье не исключает второго и первого.

<b>Жизнь коротка. </b>Человек одинок. Надеюсь, все это достаточно грустно, чтобы я мог продолжать заниматься литературой.

<b>Я лично пишу для своих детей, </b> чтобы они после моей смерти все это прочитали и поняли, какой у них был золотой папаша, и вот тогда, наконец, запоздалые слезы раскаяния хлынут из их бесстыжих американских глаз!

➭ https://esquire.ru/wil/dovlatov

</i>