═░░░░░░═░░░░░░═░░ &emsp; <b>    Борис Бим-Бад

МОЯ МАМА И ЕСЕНИН</b>

Мама читала мне Есенина, когда мы шли по улицам. Потом я понял: помещениям мама не доверяла, поскольку стихи Есенина были под государственным запретом и в свое время ее выгнали из комсомола и из института за произнесение вслух “Песни о собаке” в общежитии рубежанского химического института. Для восстановления мамы в институте понадобилось вмешательство Серго Орджоникидзе, близким сотрудником коего был мамин отец. Без комсомола пришлось обойтись, а “Песнь” все равно рвалась из маминого сердца.

Я же был благодарным слушателем: дрожал вместе с незамерзшей гладью воды и аккурат в тот момент, когда собака ошибочно принимала тонкий месяц над хатой за одного из своих щенков, неизменно начинал реветь. Я выл, но тихо, чтобы не привлекать внимания властей.

Как ни ужасна была эта история, но мамина любовь к потаенному Есенину побеждала страх, и, содрогаясь от сострадания, я готов был снова и снова переживать этот кошмар детоубийства и неутешного горя матери-собаки.

Мама читала без надрыва, немного по-заговорщицки, действительно веря поэту.

Конечно, мне запомнился текст, и я довольно часто воспроизводил его в памяти. Это было даже удобней – безопасней.

Конспирация нужна была во многом: моя бабушка (с материнской стороны) Зина нелегально проживала в Москве, куда въезд ей был запрещен еще в 1944 году, когда она вернулась из лагеря для членов семей врагов народа. Зина была женой того самого друга Орджоникидзе, который отвечал за анилиновую промышленность, которого арестовали сразу после гибели Серго и, как выяснилось только недавно, тогда же и застрелили. Моя запрещенная бабушка жила у своих запрещенных друзей, квартиру которых я хорошо помню, поскольку мы с мамой раз в неделю посещали там бабушку. Всегда было страшновато заходить в подъезд, но и оглядываться небезопасно.

///////////////////////////////////////

В комнате с занавешенными окнами на кровати всегда лежал больной сердцем хозяин этой квартиры – запрещенный Ян. Как-то он попросил меня прочитать запрещенную “Песнь о собаке” и слушал вместе со своей женой и моей запрещенной бабушкой. Это было, наверное, в 1949 или даже в 1950 году; до оттепели оставались годы и годы... Я старался подражать маминому стилю.

Еще мама позволила мне с ее голоса разучить есенинское “Все живое особой метой...”. Так вот оно как... Эти мои теперешние дни простынут, мамы уже не будет, а будут чужие и хохочущие люди, и надо будет делать вид, что ты еще только ранен!

Читала мамочка еще из “Персидских мотивов”, и “Письмо матери”, и “Цветы мне говорят — прощай...”. Так что ко времени реабилитации Есенина де-факто, в эпоху “оттепели”, когда выходили его сборники, собрания, открыто пели народные песни на его слова, я был готов декламировать любимые мамой строки Есенина в школе и делал это неоднократно. 

<b>

<i>«Песнь о собаке» Сергей Есенин</b>

Утром в ржаном закуте,
Где златятся рогожи в ряд,
Семерых ощенила сука,
Рыжих семерых щенят.

До вечера она их ласкала,
Причесывая языком,
И струился снежок подталый
Под теплым ее животом.

А вечером, когда куры
Обсиживают шесток,
Вышел хозяин хмурый,
Семерых всех поклал в мешок.

По сугробам она бежала,
Поспевая за ним бежать…
И так долго, долго дрожала
Воды незамерзшей гладь.

А когда чуть плелась обратно,
Слизывая пот с боков,
Показался ей месяц над хатой
Одним из ее щенков.

В синюю высь звонко
Глядела она, скуля,
А месяц скользил тонкий
И скрылся за холм в полях.

И глухо, как от подачки,
Когда бросят ей камень в смех,
Покатились глаза собачьи
Золотыми звездами в снег.