.
. . _l░‾_
. . .( * •*) . . 
. . .( ﹋﹋⑊
⊁─(˛`︶´˛ )─⊁
. ( ˛ `︶´˛ .) ⌢.¤⁀ *

*.⌢.¤⁀ *.⌢.*.⌢.¤⁀ *.⌢.¤⁀ 

<b>

Владимир Арро </b>

<i> 

КТО-ТО ПРИШЕЛ!..

С московских крыш капало, со звоном разбивались сосульки. На Тверском бульваре разгоряченный, горластый детский сад лепил последнюю снежную бабу. Весна несла обновление, всем она что-то сулила, кроме меня. Мое московское житье подходило к концу, оставалось три месяца, а результата все еще не было. Несколько задуманных пьес провисали в самом начале или в середине, герои мешали друг другу, вдруг начинали действовать вяло и неестественно, сюжетные линии уходили в тупик. Я чертил схемы и составлял сюжетные планы, чтобы только не подходить к машинке с заправленным в нее листом чистой бумаги. Я боялся ее. Не было главного - интереса к работе. Попытки искусственно вызвать эмоциональное возбуждение, сопутствовавшее когда-то рождению замысла, приводили лишь к коротким вспышкам, оставлявшим после себя кислый дым. Точно так же вели в никуда не отступавшие ни на миг мысли об отношениях с близкими, о будущем. Другими словами, я в очередной раз погружался в тяжелую депрессию.

Навязчивость мрачных размышлений, лишавших сна, становилась угрожающей. Хуже всего, что эта смесь переходила в тупое отчаяние, в апатию, когда ничего не хочется, когда, как писал Толстой, вдруг приходит «сомненье во всём». Было трудно понять, что является первопричиной: творческий кризис или житейский, затаившийся в подсознании подавленный комплекс - чувство вины. А может быть, прав был Томас Манн, когда писал: „Всякая болезнь, даже головная боль, есть вытесненная любовь, неудовлетворенная чувственность“. Я искал ответа в книгах, найденные аналогии даже из опыта крупных писателей утешали, но ненадолго.

===== 2
<i> 

Одним словом, я проходил путь, пройденный до меня многими, но еще не знал тогда, что мне суждено идти по нему до конца, потому что все дело в утомительно максималистском, самоедском характере, в устройстве моей психики - циклической по природе. (Лишь однажды, через много лет, я наткнулся на поразившее меня своей точностью описание моего психологического типа - в работе психоаналитика Карен Хорни - и с ужасом отбросил книгу, понимая, что ничего не хочу о себе знать. Но она - о, проклятье! - объясняла даже и этот мой жест.)

В одно утро, встав после бессонной ночи по будильнику, я почувствовал, как мое горло сдавливают спазмы, в груди подымается конвульсивная теплая волна, грозящая выйти наружу, и в следующую минуту я уже не смог с нею справиться, затрясся в рыданиях. Разрядка, наступившая в такой неожиданной форме, удивила и испугала меня. Вместо занятий я пошел к врачу.
Психотерапевт литфондовской поликлиники принял меня приветливо, даже радостно, как будто давно меня ждал. „Вот и хорошо, что пришли! Не смущайтесь. Ну, а что тут особенного? Раз вы пишете, значит, вы мой пациент. Дорогой мой, кто только до вас не сидел в этом кресле! Сказать вам, кто вчера тут сидел?.. Ну, рассказывайте...“

Я ушел от него умиротворенный, с двумя рецептами и справкой об освобождении от занятий до конца недели. То ли доктор применил легкий гипноз, то ли подействовали лекарства, которые он мне выписал, но уже на второй день от моей хандры и следа не осталось. Я хорошо выспался, житейские проблемы куда-то отодвинулись, словно в туман, а если я по привычке и пытался их приблизить, они вежливо ускользали и продолжали держаться на расстоянии.

===== 3
<i> 

Я шел утром из магазина по весенней улице, с удовольствием вдыхая запах талого снега, и думал о том, что сейчас выпью кофе, выкурю сигарету и сяду работать. И все было ясно - над чем и в какой последовательности. И пока я это проделывал, голова моя работала чисто, хитроумно, без напряжения, - чтобы не забыть реплику, надо было лишь успевать делать кое-какие заметки в блокноте, потому что уже набегала другая. К концу завтрака в блокноте складывался большой диалог. И вот уже выстраивалась пьеса, герои мои говорили свободно, то, что считали нужным, и совершали поступки по своей воле, а я лишь тихо присутствовал, боясь их спугнуть. Я так им сопереживал, что порою невольно смеялся, подхихикивал, хмурился. Но краем сознания иногда замечал: бог мой, а я ведь работаю!

В те последние месяцы ничто меня не могло сбить с работы - ни дела, ни друзья. Меня охватило незнакомое чувство полноты жизни, наполненности ее до краев. Я заканчивал одну пьесу и тут же принимался за другую. Лишь иногда поздно вечером появлялся в комнате у соседей. Видно тихая улыбка так и не сходила с моего лица, потому что Арцишевский кричал: „Да вы посмотрите на него, он же блаженный!“

===== 4
<i> 

Итак, за два последних московских месяца я написал три пьесы („Смотрите, кто пришел!“ и две одноактные) и сделал один перевод с татарского подстрочника по просьбе Министерства культуры, как обычно внося много своего. Я поставил точку чуть ли не в последний день, досадуя на то, что больше не остается времени, наступает вынужденная пауза. Мне нестерпимо хотелось переписать заново пьесу о Кинге, я уже знал, как это сделать, и силы еще были, хотя я страшно устал.

В честь окончания курсов в ЦДЛ был заказан традиционный банкет. В фойе меня встретил Виктор Сергеевич Розов и протянул мою рукопись пьесы о парикмахере. Он сказал: «Я не хожу на такие мероприятия, но тут пришел ради вас. Я хочу вам сказать, что пьеса вам удалась, но только не думайте, что это новое слово в драматургии. Всё уже было». Банкет пошел своим чередом, Розов сидел среди начальства, но несколько раз я ловил на себе его внимательный взгляд. Я понимал, что ему было трудно выговорить то, что он на самом деле думает. Так - на подтексте – закончилось моё общение с учителем.