✔✔

. . . . (
. . . .(,)
. . _.-ﺜ-._
. . |. . . . |
. . |. . . . |
. . |. . . . |

29 октября, накануне Дня памяти жертв политических репрессий с 10 часов утра и до 10 вечера у Соловецкого камня на Лубянской площади Москвы, сменяя друг друга, люди подходят к микрофону со свечей в руках, зачитывают имена москвичей, расстрелянных в годы Большого террора. Имя, фамилию, возраст, профессию, дату расстрела. Иногда добавляют от себя: "Мой отец", "Мой дед", "Моя бабушка". Cтавят зажженную свечу на постамент Соловецкого камня. К вечеру на постаменте будут стоять тысячи свечей. Очередь к микрофону не иссякает... Акция "Международного Мемориала" проводится в 14-й раз. За эти годы не прочитано и половины списка.

<i>

...

Меня застрелят на границе,

Границе совести моей,

И кровь моя зальет страницы,

Что так тревожили друзей.

Когда теряется дорога

Среди щетинящихся гор,

Друзья прощают слишком много,

Выносят мягкий приговор.

Но есть посты сторожевые

На службе собственной мечты,

Они следят сквозь вековые

Ущербы, боли и тщеты.

Когда в смятенье малодушном

Я к страшной зоне подойду,

Они прицелятся послушно,

Пока у них я на виду.

Когда войду в такую зону

Уж не моей - чужой страны,

Они поступят по закону,

Закону нашей стороны.

И чтоб короче были муки,

Чтоб умереть наверняка,

Я отдан в собственные руки,

Как в руки лучшего стрелка.

<b>

Варлам Шаламов </b>

===== 2

<i>

*** Узнала я, как опадают лица, Как из-под век выглядывает страх, Как клинописи жесткие страницы Страдание выводит на щеках, Как локоны из пепельных и черных Серебряными делаются вдруг, Улыбка вянет на губах покорных, И в сухоньком смешке дрожит испуг. И я молюсь не о себе одной, А обо всех, кто там стоял со мною, И в лютый холод, и в июльский зной Под красною ослепшею стеною. <b> Анна Ахматова </b> "Реквием"

***

Даже в пекле надежда заводится,

Если в адские вхожа края

Матерь Божия, Богородица,

Непорочная Дева моя,

Она ходит по кругу проклятому,

Вся надламываясь от тягот,

И без выборов каждому пятому

Ручку маленькую подает.

А под сводами черными, низкими,

Где земная кончается тварь,

Потрясает пудовыми списками

Ошарашенный секретарь.

И кричит он, трясясь от бессилия,

Поднимая ладони свои:

- Прочитайте вы, Дева, фамилии,

посмотрите хотя бы статьи!

Вы увидите, сколько уводится

Неугодного Небу зверья, -

Вы не правы, моя Богородица,

Непорочная Дева моя!

Но идут, но идут сутки целые

В распахнувшиеся ворота

Закопченные, обгорелые,

Не прощающие ни черта!

Через небо глухое и старое,

Через пальмовые сады

Пробегают, как волки поджарые,

Их расстроенные ряды.

И глядят серафимы печальные,

Золотые прищурив глаза,

Как открыты им двери хрустальные

В трансцендентные небеса;

Как, крича, напирая и гикая,

До волос в планетарной пыли,

Исчезает в них скорбью великая

Умудренная сволочь земли.

И, глядя, как кричит, как колотится

Оголтевшее это зверье,

Я кричу:

- Ты права, Богородица!

Да святится имя твое!

<b>

Юрий Домбровский</b>

Колыма. Зима, 1940

===== 3

***<i>

Где-то в поле возле Магадана,

Посреди опасностей и бед,

В испареньях мерзлого тумана

Шли они за розвальнями вслед.

От солдат, от их луженых глоток,

От бандитов шайки воровской

Здесь спасали только околодок

Да наряды в город за мукой.

Вот они и шли в своих бушлатах -

Два несчастных русских старика,

Вспоминая о родимых хатах

И томясь о них издалека.

Вся душа у них перегорела

Вдалеке от близких и родных,

И усталость, сгорбившая тело,

В эту ночь снедала души их,

Жизнь над ними в образах природы

Чередою двигалась своей.

Только звезды, символы свободы,

Не смотрели больше на людей.

Дивная мистерия вселенной

Шла в театре северных светил,

Но огонь ее проникновенный

До людей уже не доходил.

Вкруг людей посвистывала вьюга,

Заметая мерзлые пеньки.

И на них, не глядя друг на друга,

Замерзая, сели старики.

Стали кони, кончилась работа,

Смертные доделались дела...

Обняла их сладкая дремота,

В дальний край, рыдая, повела.

Не нагонит больше их охрана,

Не настигнет лагерный конвой,

Лишь одни созвездья Магадана

Засверкают, став над головой.

<b>

Николай Заболоцкий </b>

1956 г.

***<i>

В серый дом

Моего вызывали отца.

И гудели слова

Тяжелее свинца.

И давился от злости

Упрямый майор.

Было каждое слово

Не слово — топор.

— Враг народа твой сын!

Отрекись от него!

Мы расшлепаем скоро

Сынка твоего!..

Но поднялся со стула

Мой старый отец.

И в глазах его честных

Был тоже — свинец.

— Я не верю! — сказал он,

Листок отстраня.-

Если сын виноват —

Расстреляйте меня.

<b>

Анатолий Жигулин </b>

***

Пропечи страну дотла,

Песня-поножовщина,

Чтоб на землю не пришла

Новая ежовщина!

<b>

Борис Чичибабин</b>

===== 4

***<i>

"Честно говоря, я не очень внял тогда напутствиям и предостережениям друзей — слишком велика была радость освобождения... а главное — вера! Выстраданная, выжившая в испытаниях вера в то, что все страшное уже позади, что с окончанием мировой войны неизбежно падет и царство ГУЛАГа. Изменится режим власти в СССР, «империи зла» на земле рухнут и мир встанет наконец на путь Добра и Справедливости...

Наивный человек! Я все еще отказывался верить, что мировой фашизм — это гидра, чудовище с несколькими головами. Отрубив голову германскому фашизму, мир избавился лишь от Гитлера... На шестой части земли, в СССР, выстоял и торжествовал победу над соперником еще более жестокий, более человеконенавистнический фашизм — фашизм сталинский, коммунистический! "

<b>

Георгий Жженов </b>

***

Как звать его? Забыл опять.

Остался призвук, а не звук.

Стареем, и за пядью пядь

Сужается заветный круг.

Когда ж умерших имена

Забуду вдруг - ошпарит стыд,

Как будто предстоит страна,

Где их окликнуть предстоит.

<b>

Фазиль Искандер </b>