✔✔

 ۞♨ ⌛ ✨░✨░  ✡ ░✨░✨ ⌛ ♨۞

8 апреля, во всем мире отмечается <b>День памяти жертв Холокоста,</b> известный также под названием Йом а-Шоа.

<i> 

"...Сосны. Почти одни сосны. Собаки, что идут рядом с нами, молчат. Шерсть у них намокла и свисает клочьями. Немцы в касках, с автоматами наперевес и в плащ-палатках поверх серой формы. И тоже молчат, как их собаки.

Сосны – это в последний раз. Старик, которому я помогаю, слепой, он почти висит на мне. - Куда мы идем? - спрашивает он. - Куда мы идем? Все время одно и тоже: – Куда мы идем?

Ему никто не отвечает.

Все идут молча.

Каждый несет внутри свой собственный крик.

Старик висит на мне. Его пальто стало тяжелым от дождя. Где-то позади, в одной из грязных луж валяется его шляпа. Никто ее не поднял. Его волосы, редкие седые волосы, прилипли к черепу. Он плачет. – Куда мы идем? - спрашивает старик.

Я смотрю на деревья, В последний раз. На медную чешую, которой они покрыты. И еще под ноги, чтобы не споткнуться об их корявые корни, избороздившие тропу, по которой нас гонят. Дождь шумит в раскидистых кронах. Нудный осенний дождь. Дождь и ничего больше.

А потом остановка.

– Стоять, - кричит полицай из местных. – Стоять, мать вашу.

– Одежду на землю, - орет второй полицай. – На землю, - орет он и сам заходится от своего крика, будто хочет за него спрятаться.

Мы стоим молча. Я выглядываю из-за спин тех, кто впереди. Там уже нет деревьев. Там поле и огромная яма. Слепой старик тянет меня к себе, не желая отпускать.

– Пришли, - говорю я. И сам удивляюсь тому, как сумел это выговорить. Потому что язык уже не подчиняется мне, и руки не подчиняются, и ноги, и глаза. Я хочу отвести их от вырытой в поле ямы, хочу и не могу.

– Приказываю, - орет полицай, - одежду на землю.

===== 2

<i> 

Мы стоим неподвижно и только шедший впереди высокий человек с длиной бородой и ввалившимися глазами поворачивается к нам, медленно поворачивается и медленно поднимает обе руки вверх, в небо, в дождь, висящий над нами. Поднимает обе руки и начинает петь. Не нам и не для нас. Небу начинает он петь.

А мы стоим молча, но тоже начинаем петь. Молча петь вместе с ним.

- Скажу Богу, заступнику моему: для чего Ты забыл меня? - поем мы молча. А изможденный человек с длиной бородой все громче и громче: - Для чего я сетуя терплю от оскорблений врага? Для чего поражая кости мои, издеваются надо мной враги мои, когда говорят мне всякий день: «где Бог твой?».

- Для чего? - поем мы молча. - Для чего?

А он высокий, измождённый уже не в небо, а куда-то внутрь себя, в глубины себя самого, уже опустив руки, уже сбавив голос: - Что унываешь ты, душа моя, и что смущаешься? Уповай на Бога, ибо я буду славить Его…

Оба полицая бросаются к нему. Еще с десяток выскакивают из-за деревьев. Собаки, готовясь к броску, натягивают поводки. Немцы вскидывают автоматы. Полицаи, повалив на землю изможденного человека, волокут его к самому краю ямы. Оттуда раздается крик, потом выстрел.

Офицер в кожаном плаще выходит из черного заляпанного грязью «Опеля». Из кузова большой машины, подъехавшей следом, выпрыгивают солдаты. Они тащат из кузова пулемет. Большой серый пулемет.

– Мама, мамочка! – шепчет кто-то позади меня.

– Одежду на землю, - орут полицаи и набрасываются на нас, лупят по головам, по спинам, срывают промокшие кофты, пиджаки, рубашки, летят в сторону трусы, лифчики, туфли, ботинки. Слепой голый старик беспомощно мечется по сторонам, пытаясь найти меня. Я ловлю его за руку.

Господи, прими нас грешных в наготе своей.

===== 3

<i> 

Офицер в кожаном плаще бережно вынимает из «Опеля» патефон. Нас гонят к самому краю ямы. Мокрая трава обжигает ноги. Тот, в офицерском плаще, достает пластинку. Нас выстраивают в цепочку. Лицом к пулемету. Офицер раскрывает над патефоном зонт, а потом прикладывает палец к губам. Он требует тишины. Дождь шелестит. Отзвуки канонады где-то далеко за лесом. Глухой лай собак из ближайшей деревни.

- Stille. Тишина, - требует офицер.

Господи, прими нас грешных.

И вдруг оттуда, где офицер с пальцем, приложенным к губам, оттуда, где пулемет и солдат, лежащий за ним, оттуда, где патефон – хор бюргеров. Громкий, наглый, как сапог в лицо: - Ах, майн либер Августин, Августин, - захлебывается пластинка. - Ах, майн либер Августин, Августин, Августин...

– Ма-ма, ма-моч-ка…

И пулемет.

И крик. Огромный, разрывающий пространство крик. Бесконечный крик. Крик, заполнивший вселенную. Кровавый крик, пробитый звездами, как гвоздями. Крик, который делает смерть смертью.

Через несколько дней сюда пригонят военнопленных. Они будут доставать из ямы наши тела, обливать их керосинам и бросать в огромный костер, разложенный на поляне. Мое тело достанут вместе с телом слепого старика. Он так крепко будет сжимать мою руку, что разлучить нас будет уже невозможно..."

<b>

Борис Шапиро-Тулин 

</b>

Фрагмент романа "ЖЕЛТЫЕ ЦВЕТЫ ДЛЯ СИНЕЙ РЫБЫ"