✔✔

░░|░░|❤️░░|░░|░░|░░|░░|░░|

 <b>Anatoly Golovkov

</b>

 ░░|<i>Ходики жизни

ДАЧА

(Секвенция для правой руки)

На дачу ехали с котом.

Черно-белым, как война и мир.

Тем самым Патриком, который, когда слышал плохие стихи, скандалил и кусался.

Он, — в отличие от доктора Томаса, — ехал у меня на плече. И в троллейбусе, и в метро, и в электричке — в сторону Суково.

Когда мы с ним двигались от платформы через аллею, он пересаживался в рюкзак. Кот качался в такт маршу, поглядывая по сторонам.

Мы шли вдоль хорошо темперированной весны. Ранней, где-то в марте, апреле.

Только у калитки Патрик бросался прочь, сигал через кустарники. К подруге Агнессе. И они скакали обниматься под сарай.

Я топил печь.

О, как мы были вольны! Как вздорны и свободны!

И мы были мужики!

Мои дети не звонили. Но что касается Патрика, по поселку до самого Мещерского пруда бродили его забубённые чада — то сирые, то черные, — но всегда с белой манишкой и розовой носопыркой.

Дом деда моего Якова едва держался.

Крыша текла.

Печь дымила даже при открытых заслонках.

Кот возвращался, ложился всей тушкой, мурча, — прямо на карандаш с ластиком, — следы от лап оставались на нотной тетради.

Его просто распирало поделиться, как прекрасно под сараем.

Как заманчиво пахнет там резиной и сыростью.

И про уши девушки Агнессы — чистого бархата, — с которой они занимались любовью до тошноты.

Старый дом был также хорошо темперирован.

И секвенция вилась змейкой под абажуром.

Вперемешку с табачным дымом.

В серванте, — когда по улице проезжал грузовик, — дребезжала рюмка о графин.

В бутыли с резиновой перчаткой на горлышке бродила смородина.

В погребе фыркала кислая капуста.

Метались блики от стекол серванта. Скрипели половицы. Хлопала форточка.

Мы ели макароны с тушенкой, потом выходили на крыльцо.

Там уже было совсем темно, и в небе мелькали огни летающей тарелки.

…Нас позвали. </i>|░░

░░|░░|❤️░░|░░|░░|░░|░░|░░|

 <b>Anatoly Golovkov

</b>

 ░░|<i>

</i>|░░