✔✔

◯⃝ ⃞ ⃟

<b>  

Наталья Рапопорт

 </b> 

<i> 

Три года без Марика Копелева. Мысленно разговариваю с ним почти каждый день, рассказываю о событиях в личной жизни и в мире, чтобы был в курсе. Книжка его рассказов и повестей "Розыгрыш", мой ему подарок к его последнему дню рождения, за восемнадцать дней до смерти - книга, которую он так ждал, пришла к нему из издательства по почте через несколько часов после его смерти.

Сейчас поставлю сюда предисловие, написанное Владимиром Войновичем, и небольшой фрагмент этой книги.

Предисловие Владимира Войновича

Марк Копелев сменил много мест проживания и много профессий, как средства добывания средств проживания. Причем смена одного зависела от смены другого. Когда он решил сменить страну, которая его растила, воспитывала, кормила и одевала, на страну, не делавшую для него ни того, ни другого, ни третьего, ни четвертого, обиженная сторона отрешила его от должности кинорежиссера-документалиста. В воспитательных целях. Чтобы он заранее представил себе, как бедствуют американские безработные, прежде чем стать одним из них.

Но поскольку Марк бедствовать не хотел, то решил испытать себя в новом деле — в деле шитья штанов и прочих предметов одежды, в чем неожиданно преуспел и достиг таких высот, что, оказавшись в стране, которая его не растила и не кормила, безработным не стал, а был принят на работу в Метрополитен-оперу, куда пробиться портным примерно так же трудно, как и солистом.

===== 2

<i> 

Много лет он шил там новомодные штаны, старомодные камзолы и черт знает что еще, пока не приобрел достаточно опыта, чтобы освоить еще две профессии — фотографа и писателя. Ну, фотографии скажут вам сами за себя, а я о писательстве. Теперь он пишет рассказы, которые по качеству, вероятно, не уступают сшитым им штанам и сделанным им фотографиям. Этим он доставляет своим читателям много удовольствия и сам его получает. Правда, денег получает меньше, что, впрочем, неудивительно, потому что все читатели рассказов носят штаны, но не все носители штанов читают рассказы.

Марк Копелев

Война и мир

(Взгляд изнутри)

(Опубликовано в «Иностранной литературе»

№ 9 за 2016 год)

...Тотчас и подлетел этот трамвай, поворачивающий по новопроложенной линии с Ермолаевского на Бронную. Повернув и выйдя на прямую, он внезапно осветился изнутри электричеством, взвыл и наддал...

М. Булгаков «Мастер и Маргарита»

Предисловие

Сразу хочу предупредить, что никакого отношения к событиям, изложенным в рассказе, я не имею. Историю эту рассказал и, зная мою любовь к литературным упражнениям, попросил записать, давний мой приятель и тёзка, известный нью-йоркский фотограф Марк К. Со свойственной мне добросовестностью, я постарался это сделать. Хорошо ли удалось, плохо ли ― не мне судить. И хотя повествование ведется от первого лица, пусть читатель не обманывается ― это не более чем художественный прием.

Поскольку волей-неволей я оказался причастен к появлению этого опуса, считаю также необходимым заявить, что рассказчик, как мне кажется, кое в чем слегка… м-м-м… привирает. Это мое частное мнение, оно ни на что не влияет, никого ни к чему не обязывает. Более того, справедливости ради, я даже могу сказать несколько слов в защиту Автора.

===== 3

<i> 

События, описываемые в этом произведении, безусловно, имели место быть. Это главное и это, как говорится, «медицинский факт».

Да, возможно, приятель мой что-то преувеличил, где-то что-то присочинил. Возможно. Вполне возможно. Ну и что?! А разве не Пушкин ― «наше всё» что-то там толковал про «обман», который «тьмы низких истин нам дороже»? Враньё ― не есть ложь. Выскажу, может быть, спорную мысль, что, искажая действительность, мы не поступаемся правдой, а делаем её более выпуклой и объемной. Это, во-первых. А во-вторых, значение слова «враньё» вопрос во многом терминологический. Если мы это неудобное, грубое слово заменим более мягким ― «выдумывает», а к слову «вымысел» добавим слово «художественный», то осуждающее «враньё» чудесным образом превращается в достойное и уважаемое ― «художественный вымысел», от которого всего один шаг до литературы. Так что будем считать, что Автор не «приврал», а, так сказать, «художественно интерпретировал» описываемые события.

А происходили эти события в Нью-Йорке, в знаменитой Метрополитен-опере, где приятель мой работал портным в костюмерном цехе.

Часть первая: «Слава»

(Глава, которой следовало бы быть финалом)

В феврале 2002 года на сцене Метрополитен состоялась премьера оперы «Война и Мир». Даже те, кто с сочинением Сергея Прокофьева не знаком, а только читал роман Толстого, понимают, что для театра, рискнувшего воплотить это действо на сцене, создать спектакль по такому грандиозному эпическому произведению ― труд адовый. Зрелище почти на 4 часа, большое количество эпизодов, шестьдесят восемь(!) основных ролей, балы́, война, русские войска, французские войска, уланы и драгуны, гренадеры и кирасиры, гусары и казаки, фузилеры и вольтижеры, маркитанты, фуражиры, партизаны, горожане, ополченцы, хоры, балет, миманс и прочая, и прочая, и прочая...

===== 4

<i> 

По сцене перемещаются большие массы народа, сталкиваются, воюют, танцуют, убивают друг друга... И при этом еще и поют! Дурдом! Страшный сон для режиссера-постановщика. Лев Николаевич ворочается в гробу, потому как старик оперу не жаловал, и обзывал всякими нехорошими словами.

Тhe New York Times накануне премьеры сообщала:

«На глубине трех этажей под Линкольн-центром

русская армия учится маршировать!»

«В финальной сцене заняты 346 человек и

лошадь!»

«Завербовано 160 безработных актеров!» Заметьте

― «не приняты на работу» ― «to hire», «не

рекрутированы» ― «to recruit», а «завербованы»

― «to enlist».

«Наняты дополнительно костюмеры почти со всего Бродвея...»

«Под костюмерные занята подземная пожарная

станция...»

Как очевидец, свидетельствую ― все так и было. Сам работал в этой бывшей пожарной станции, переоборудованной под костюмерную, и даже был там начальником. Это уже другая часть данной истории, из-за которой я, собственно, и взялся за перо, и про которую расскажу чуть ниже.

Так вот, премьера. По сцене, которая представляет собой вращающийся купол, как бы половину земного шара, перемещаются туда-сюда эти самые 346 человек и лошадь, и 160 завербованных безработных актёров, которые работниками МЕТ не являются, а потому на огромной сцене этого театра ориентируются не слишком хорошо. Тем более что по куполу, очень, кстати, выразительному с точки зрения художественного замысла, двигаться весьма неудобно. Тем более в полутьме.

===== 5

<i> 

Близится финал. Тринадцатая, заключительная картина ― «Смоленская дорога». Под мощное оркестровое вступление, изображающее разбушевавшуюся пургу, в густых вечерних сумерках, по Смоленской дороге бредёт отступающее французское войско. Убогие, замерзшие люди в драных мундирах. Партизанский отряд во главе с Денисовым, Долоховым и Щербатым атакует конвой, охраняющий колонну русских пленных, и освобождает их. Французы в панике бегут. В музыке ― победные литавры и трубы во славу русского воинства.

И вдруг, в неверном свете метели, от беспорядочно отступающего французского отряда отделяется солдат и, вместо того, чтобы вместе с товарищами по боям удалиться за кулисы, закрыв лицо руками, как бы преодолевая суровые порывы российских зимних ветров, начинает пятиться в направлении зрительного зала. Ну, заблудился французик в полутьме незнакомой сцены. Заигрался. И все бы ничего, но потерявший ориентировку завербованный безработный не заметил в темноте, что между ним и залом разверзся глубокий овраг оркестровой ямы, куда он, естественно, к изумлению первых рядов партера и оторопевшего дирижёра, со всего маха и навернулся.

Читатель, наверное, думает, что я сейчас начну описывать, как этот несчастный солдат свалился прямо на головы не ожидавших такого афронта оркестрантов. Не спорю ― это было бы соблазнительно. Здесь есть, где разгуляться: бедняга падает в оркестр, визжат скрипачки и виолончелистки, с треском рушатся пюпитры, звенят тарелки, грохочут барабаны, хрюкают тромбоны и тубы, матерятся фаготы и валторны, и так далее, и тому подобное... Но нет. Нет, нет, нет, друзья мои. Это ведь Метрополитен-опера. Здесь охрана труда. Не дай бог, что-то подобное случится ― засудят, к чертям собачьим. Здесь с одной стороны профсоюз музыкантов, с другой ― профсоюз работников сцены, с третьей ― гильдия актёров...

===== 6

<i> 

То есть подобные случаи предусмотрены, последствия просчитаны, все меры предосторожности загодя приняты ― над оркестровой ямой со стороны сцены натянута страховочная сетка, и даже при всем желании сигануть в оркестр ничего не получится. Наш незадачливый герой благополучно в эту сетку и свалился. Но, как дисциплинированный актер, чтобы не привлекать к себе внимания и не нарушать ход спектакля, затаился там и не шевелится. А поскольку все это произошло в темноте под вой метели, свист ветра, и музыку победы русского оружия, то кроме оркестра и первых рядов партера никто, в общем, потери бойца не заметил.

И все, возможно, проскочило бы тихо-мирно, но герлфренд этого безработного, которая тоже была занята в последней сцене, не обнаружив своего любимого в отступающей за кулисы колонне, начала его искать. И тут ей кто-то сказал, что, мол, не волнуйся, darling, все в порядке, пал смертью храбрых ― в оркестровку гикнулся. От этого ошеломляющего известия darling впадает в неуправляемое буйство и поднимает дикий хай, крича, что у него, дескать, больное сердце, что он плохо видит, и что, вообще, он наверняка умер. «Нe died, he died…» ― путаясь в соплях, повторяет она ― «He is dead!..» Ну, а что, скажите на милость, она должна думать? Человек сверзился в яму ― и тишина. Ничего не видно, ничего не слышно... Ясен пень ― кирдык. И как любая женщина, потерявшая на войне мужа, она рыдает, обливается слезами и угрожает всех засудить.

===== 7

<i> 

Шум из-за кулис перекидывается в зал. Подбитый влёт на высокой ноте творческого парения, Валерий Абисалович Гергиев останавливает и так уже полу захлебнувшийся оркестр, помощник режиссера дает занавес, зрители из первых рядов заглядывают в оркестровку, пытаясь увидеть, куда исчез человек, зрители средних и задних рядов, видя, что первые ряды столпились у барьера и на что-то показывают в оркестровой яме, тоже встают, пытаясь понять, что случилось, музыканты тычут страдальца-француза в задницу смычками ― мол, давай уже, вылезай, война окончена, а тот свернулся в сетке калачиком и признаков жизни не подает.

А за кулисами своя жизнь: постановщики спектакля ― режиссер Михалков-Кончаловский, художник Георгий Цыпин, художник по костюмам Татьяна Ногинова, приготовившиеся выходить на поклон пожинать лавры и принимать цветы, каждый в своем углу держатся за сердце, пьют валидол,, и на фоне бьющейся в истерике герлфрендши рисуют себе ужасные картины, как их будут судить и на какое количество миллионов. А главное ― КОГО и ЗА ЧТО. Кончаловский думает, что, конечно же, его, – за то, что неправильно что-то смизансценировал, да и вообще, режиссер, как известно, всегда за все отвечает. Цыпин небезосновательно считает, что крайним будет он из-за этого проклятого купола, на котором еще на репетициях несколько актеров чуть ноги себе не переломали. Ногинова предполагает, что возможно что-то было не в порядке с костюмом ― актер запутался в складках или еще что-нибудь в этом роде...

===== 8

<i> 

Тут прибегает генеральный менеджер Метрополитен-оперы мистер Джозеф Вольпе, который в директорской ложе отрабатывал перед зеркалом позы для торжественной речи о дружбе народов Америки и России, и тоже начинает биться в падучей и рвать на груди волосы, потому что уж он-то точно за все ответит. И за увечье актера, и за разгром русских войск под Аустерлицем, и за войну 1812 года в Европе, а может быть даже (угораздил же бог связаться с русскими) за пакт Молотова-Риббентропа.

В конце концов, с помощью пожарных француза извлекли из сетки, спектакль кое-как закончили, и на поклон мистер Вольпе вышел, ведя за руку ошалевшего от свалившейся на него славы молодого актера:

― Этот отступающий французский солдат, ― сквозь зубы пошутил Вольпе, ― сбился с пути в русской метели.

Бурные аплодисменты, переходящие в овацию. Американцы любят незатейливые шутки.

На следующий день нью-йоркские газеты широко осветили этот драматический эпизод войны 1812 года. Один из заголовков гласил:

«Много солдат пало в Отечественной войне 1812 года, но ни один из них не пал в оркестровую яму!..»

Мог ли безработный бродвейский лицедей мечтать о таком сногсшибательном успехе на одной из самых престижных сцен мира?! Какой там Хворостовский! Какое там нетребко! Что вы!

Этот эпизод стал той самой «La cerise sur le gâteau…» ― «вишенкой на торте», которая неизбежно должна венчать всякую логически стройную конструкцию. Если оперировать уместными в данном случае музыкальными терминами ― это был яркий финальный аккорд в той безумной симфонии, которая сопровождала все двенадцать месяцев подготовки этого исторического спектакля.