✔✔БА

 ░░|░░|❤️░░|░░|░░|░░|░░|░░|

 

 <b>Anatoly Golovkov

 </b> 

 ░░|<i>  Свои

 

БА

 

В углу веранды у нее висели Екатерина Великая и Ленин образца июля восемнадцатого года, — из «Огонька».

Государыня императрица нравилась бабушке кринолинами.

А вождь — взыскующим взором. Он этим взором взыскал, чтоб бабушка не пересолила суп.

Ба чаевничала по-старомосковски, держа блюдце на изящных пальцах и окуная туда колотый сахар. Я был зачарован.

Она годами затевалась умирать. Нам даже надоело. Она срывала всех с работы, и я пёрся к ней из редакции через весь город.

Ба хваталась за сердце на диване, говоря, что никто ее не жалеет. Но неотложка долго ничего не находила у Ба, кроме чувства юмора.

Лет в девяносто она стала вдруг обращаться ко мне по-немецки, вспомнив гимназию, называла меня mein Master (мой хозяин). Она родилась и выросла в Чехии. Не веря в Бога, она бормотала на ночь «Отче наш».

На этом снимке шестидесятых годов она с киркой, — так как многое на даче приходилось корчевать. На участке трудно что-то росло. Но дед гордился: Анечка, ну, скажи честно, повезло же нам — целых семь дубов наполеоновских!

Она быстрее внуков разбирала газовый пистолет — во время Гражданки у нее был браунинг.

Ба из него ни в кого не стреляла. Вслед за эскадроном мужа, она возила по селам граммофон с пластинками. Книжную классику в золоченых корешках.

Над разоренным селом гремел из граммофона Вагнер. Бабушка одевалась «барыней», читала с подводы крестьянам монолог леди Макбет, а детям Сервантеса. Она верила, что Пролеткульт спасет мир.

Ба ушла в девяносто пять.

У меня чудом сохранилось от нее наследство: голубая ваза для ромашек и шерстяной платок, траченый молью.

— Это заколдованная вещь, — часто говорила она. — Прихватит поясницу, не ленись, обвяжи.

Обвязываюсь, и чувствую тепло.

Этот платок меня до сих мор будто руками обнимает. И я слышу ее голос:

— Мы с тобой, сыночка, везучие. Все будет хорошо.  </i>|░░

 

░░|░░|❤️░░|░░|░░|░░|░░|░░|

 

 <b>Anatoly Golovkov

 </b> 

 ░░|<i> 

</i>|░░