<i><b>

░      Клавдия Шульженко

</i></b>

<i>

В 50-е годы западную прессу выписывали дипломаты, сотрудники спецслужб и… Клавдия Шульженко. Даже советские начальники понимали: столь очаровательному созданию без французских журналов мод никак! Кстати, одной из первых советских женщин брюки надела именно она. Клавдии Ивановне было тогда под пятьдесят!

Зал не сдержал восторга, и последние слова «Записки» утонули в аплодисментах... На долю секунды Шульженко даже рассердилась: такую песню допеть не дали! Но безумство зрителей было простительно: в этот вечер ее голос звучал как никогда волшебно, проникновенно, чувственно. Да и сама она, в обтягивающем открытом голубом платье, была великолепна. В первый раз за этот вечер Клавдия позволила себе повернуть голову в сторону ложи: там, съежившись и горестно опустив голову, сидел мужчина. Он один сейчас не аплодировал, не кричал «браво», вообще не шевелился. «Получил? То-то же!» — мстительно думала Клавдия. Тут оркестр, не дожидаясь, когда затихнет зал, грянул вступление к «Трем вальсам», и сразу стало тихо. Шульженко уверенно начала: «Помню первый студенческий бал...» И вдруг почувствовала: Его рядом уже нет. Посмотрела в сторону ложи — только пустой стул, и потревоженная портьера чуть-чуть колышется.

Тут голова закружилась, и слова знакомой песни, которую она исполняла Бог знает сколько раз, улетучились из памяти. Наугад подставляя слова, певица понесла отчаянную, дикую околесицу. Ее гордые плечи опустились, под густым слоем пудры проступил нездоровый старческий румянец. Теперь стал виден ее возраст: все семьдесят прожитых лет и ни днем меньше! Шульженко пропадала… Но тут портьера в ложе снова качнулась, и любимое лицо, такое испуганное («Услышал! Понял! Вот умница!»), вновь возникло перед ней. И Клавдия Ивановна ловко подхватила потерянный было мотив: «Ах, как кружится голова, как голова кружится...» На пластинках, записанных из Колонного зала с юбилейного концерта 10 апреля 1976 года, остались и та мучительная заминка, и уже нежданный новый взлет…

Семидесятилетняя женщина (кто бы посмел назвать ее старухой!) смело, открыто пела о любви. О трех ее ликах: любви юношеской с ее восторгами, зрелой с ее страстями и разочарованиями и поздней, горькой, безнадежной, но по-прежнему все побеждающей. Три куплета, три музыкальных новеллы. Теперь сама Шульженко в третьем возрасте, но она начинала петь эту песню, когда была молода…

<b> Бывает ли любовь? </b>

Клава с Милей жили по соседству в Харькове, на Москалевке (район, где преобладали москали, то есть русские), и дружили сколько себя помнили. Миля Каминская — высокая, яркая красавица, и Клава Шульженко — простушка с утиным носиком. Единственное, что в ней было по-настоящему красиво, — это белые, полные, выразительные руки. Обе девушки мечтали стать актрисами.

В 1922 году, едва окончив гимназию, вместе пошли наниматься в театр. Харьковским драматическим театром руководил тогда Николай Николаевич Синельников, и толк в своем деле он знал. «Что вы умеете?» — спросил он барышень. «Все!» — «Тогда спойте. Дуня, помогите им». Дуней оказался рано начавший лысеть молодой мужчина с красивым ртом и ласковыми глазами, он сел за рояль и подыграл девушкам (позже выяснилось, что его зовут Исаак Дунаевский и он начинающий композитор. Вскоре он уедет покорять Москву). Миля, уже год занимавшаяся вокалом с учителем из консерватории, старательно вывела алябьевского «Соловья».

Клава, заламывая руки и закатывая глаза, затянула самый жестокий из всех жестоких романсов, которые когда-либо слышала от уличного шарманщика, — «Шелковый шнурок»: юноша любил девушку, а она ему изменила, и тогда он взял и повесился на подаренном ею когда-то шелковом шнурке. При всем трагизме сюжета исполнение было таким комичным, что Синельников живот надорвал от хохота. И немедленно принял Клаву в массовку с окладом в десять рублей. А Милю в театр не взяли. Впрочем, она скоро утешилась, выйдя замуж за большого харьковского начальника и родив ему троих детей (увы, в 1937 году начальника расстреляют, а Милю с детьми сошлют под Караганду). Шульженко же, как вскоре выяснилось, в драматические актрисы не годилась, зато дар эстрадной миниатюры у нее был нешуточный, к тому же на сцене она преображалась в соблазнительную красавицу. Синельников специально для Клавдии стал устраивать после спектаклей эстрадный дивертисмент.

Однажды к Клаве в гримуборную пришел поэт Павел Герман, автор «Авиамарша» («Мы рождены, чтоб сказку сделать былью», — распевала страна). Любую его песню прославленные певцы отрывали с руками, а он надумал предложить свою свеженаписанную «Песню о кирпичном заводе» никому не известной, начинающей Шульженко — сработал германовский знаменитый «нюх на таланты». И вот немудрящий вальсок о рабочем пареньке, ломавшем спину на злого фабриканта, а потом, после революции, ставшем директором этого завода, с легкой руки Шульженко стали передавать из уст в уста, и вскоре «Кирпичики» пели ресторанные дивы, детские хоры, нищие в поездах. Песню считали народной все, кроме Российской ассоциации пролетарских музыкантов, где знали правду и принялись травить авторов за легкомыслие, безвкусицу и мелкобуржуазность.

Между тем Клавдия Шульженко благодаря «Кирпичикам» сделалась известной пусть не на всю страну, но на весь Харьков точно. И у нее, наконец, появились поклонники. Вернее, один поклонник, да и тот со странностями. Мрачный субъект с лошадиным лицом, холеными усиками и колючими, насмешливыми глазами, на клетчатом пиджаке — значок «ДР», что означало «Долой рукопожатие». Он подошел к ней как-то после выступления и сказал: «И охота вам такое петь? Что-то в стиле Изы Крамер, которая нынче блистает в ресторане в Стамбуле». При этом каждый вечер он сидел в зале и аплодировал Шульженко. Через месяц «клетчатый» вновь встретил Клаву у театрального подъезда, на этот раз с букетом желтых роз. Она швырнула этот букет в урну, он фыркнул и ушел в темноту. Но Клаве, не избалованной цветами, так мучительно стало жаль букета, что, выждав немного, она полезла в урну. И, к величайшей своей досаде, услышала из-за угла смех «клетчатого».

Однажды Клава забрела в клуб искусств на вечер молодых поэтов. Когда на сцену вышел очередной чтец, она так и обомлела: «клетчатый»! Его стихи оказались такими же колючими, горькими, даже злыми, как и его глаза. Но завораживающе талантливыми! После чтения он подошел к Клаве:

— Григорьев. А вы, насколько я знаю, Клавдия. Идемте сегодня с нами, поэтами, пить «Цимлянское». Весьма недурное!

— Я не пью, тем более с вами. Вы что, в меня влюблены?

— Так вы не читали недавний трактат Коллонтай? Не бывает никакой любви, одно лишь половое влечение.

— Так вы, может, вздумали затащить меня в постель?

— Конечно, вздумал! — расхохотался Григорьев.

На другой день он явился на Москалевку и с порога заявил Клавиным родителям, что жениться не намерен, что у их дочери и без него наверняка будет много мужей. Родители у девушки были строгие. Отец Иван Иванович, всю жизнь прослуживший скромным бухгалтером, мог целый вечер изводить дочь нотациями только из-за накрашенных губ. Мать, Вера Александровна, увидев однажды, что ухажер поцеловал Клаву в щеку, пригрозила бедняге милицией, а дочь посадила под домашний арест на неделю. Словом, Илья Григорьев их шокировал. Но что могли сделать мама с папой, когда любовь неслась на их дочь, как поезд. Кончилось так, как и должно было: Клава не пришла домой ночевать, а когда утром родители закатили скандал, собрала свои вещички и насовсем ушла жить к Григорьеву.

Полгода они были счастливы. Ну почти счастливы, потому что Илья продолжал изводить Клаву критикой: певичка, мол, она средняя, актриса вообще никакая… А когда она сама с досады сказала, что стихи его нехороши, Григорьев бешено разорался и выскочил вон из дому.

Они не виделись месяц. Потом Клава узнала от кого-то, что Григорьев проигрался в карты, стрелялся, но неудачно. Бросилась к нему. Ее возлюбленный лежал на диване, голова забинтована. «Кунечка, пойдешь за меня замуж?» — слабо улыбаясь, спросил он ее вместо приветствия. «Если не будешь больше меня высмеивать». Высмеивать ее жених начал уже на другой день: Клавдия купила набор серебряных ложек, по уверениям антиквара Катаринского, принадлежавших самому фельдмаршалу Кутузову, а Григорьев сказал, что только совершеннейшая невежда могла поверить в эти сказки.

Вскоре жених объявил, что уезжает на строительство Магнитки. Без Григорьева Харьков опустел, и Клава с радостью приняла предложение отправиться в Ленинград на гастроли. Сначала пела в кинотеатре «Титан», вскоре «доросла» до мюзик-холла. Там были Утесов со своим Теаджазом, комическая пара Пат и Паташон. Но и Шульженко среди них отнюдь не потерялась. Однажды после концерта к ней с цветами пришел вконец облысевший Дунаевский. Спросил, замужем ли она, а Клава ответила, что об этом ему надо было спрашивать раньше, в Харькове, когда у него наблюдались хоть какие-то волосы на голове. Дуня рассмеялся и на прощание обещал написать для Шульженко песню.

Изредка она получала письма от Григорьева. «Здравствуй, моя Кунечка! Я помню о тебе каждый день, помню нашу комнату, наш волшебный диван. Помню тебя всю в мельчайших подробностях. Ты еще думаешь обо мне?» Она думала. И, как только жених вернулся в Харьков, бросила к черту мюзик-холл, гастроли, карьеру и помчалась к нему. «Что это ты сделала со своим лицом? — первым делом спросил Григорьев. — Неужели в Ленинграде носят теперь такие брови?» И ласково поцеловал. А через несколько дней выяснилось, что ему опять пора куда-то уезжать…

<b>

Два жениха, один муж и один любовник

</b>

Владимир Коралли (его настоящая фамилия — Кемпер) был холеным красавцем с мелкими чертами лица. Напористым хрипловатым тенорком он пел на эстраде пародии и комические куплеты. Ему доводилось делать это перед красными, белыми, зелеными…

Клава познакомилась с ним, поехав на очередные гастроли. В поезде пили вино, потом Владимир поцеловал ее, и Клава не рассердилась. Коралли был обходителен, щедр и неистощим на выдумки. «Володечка, родной, — признавалась ему Шульженко. — Жизнь становится веселей от одного сознания, что есть вы. Шутки Григорьева всегда были полны иронии, упрека и, может быть, большой любви, но все это такое больное, что абсолютно убивало желание смеяться и радоваться. А вот вы совсем иное».

Вернувшись в Харьков, Коралли принялся форсировать события. В самой дорогой своей одежде — шубе с лисьими хвостами — явился на Москалевку знакомиться с будущими родственниками. На дворе стоял по-южному теплый март, Владимир взмок и выглядел странно. Но родители Клавы уже ничему не удивлялись. Дело оставалось за малым: испросить разрешения на брак у матери жениха. Вот тут-то и вышла загвоздка! Еврейская мама была решительно против, ведь из двоих ее сыновей один, Эмиль, уже был женат на «ивановне». Клава с отчаяния вернулась к Григорьеву.

Однажды она шла с ним по улице и встретила Коралли. «Познакомьтесь, Владимир Филиппович, это мой жених». Коралли в бешенстве вырвал Клавин концертный чемоданчик из рук соперника, тот схватил его за лацканы пиджака, откуда ни возьмись у Коралли появился браунинг… Клава кричала, не в силах остановить эту дикую сцену.

До матери Коралли дошел слух, что ее Владимир из-за Шульженко чуть не застрелил поэта Григорьева, и старуха дрогнула. На свадьбу она, правда, не приехала, сославшись на недомогание. Из гостей кроме Клавиных родителей был только антиквар Катаринский с женой, он подарил старинное зеркало с завитушками (Шульженко с некоторых пор страшно увлеклась подобными «старорежимными» вещицами).

Продолжение следует

</i>