ஜ══════════ஜ۩۞۩ஜ══════════ஜ

<i>

А КОНТРАБАС ТАМ «БУМ-БУМ-БУМ»

Старик Тришин красит ворота желтой масляной краской.
Старик Тришин стоит на балконе и смотрит на небо.
Старик Тришин выглядывает из сарая.
Весной выглядывает старик Тришин.
Нагнувшись, выглядывает он из сарая. Без шапки. Лысый череп и острый нос.
Где он живет? На балконе? В сарае? На небе среди дождливых облаков?
Мы играем в футбол, а старик Тришин стоит рядом и свистит в два пальца.
- Наддай, - кричит старик Тришин.
- Бей, - кричит старик Тришин.
А мяч ударяется о покрашенные ворота и летит назад к сараям.
Сто двадцать шагов между воротами и сараями. Сто двадцать шагов песка, камней, куриного помета, сорной травы, длинной веревки, на которой сушится чье-то белье. Сто двадцать шагов.
- Бей, - кричит старик Тришин.
Я бью, а мяч взлетает высоко в небо и застревает там. Я отправляюсь за ним. Но идти долго. Вначале мимо скучного ряда сараев. Мимо замков и засовов, и опять замков, мимо болтающихся петель и деревянных щеколд. Мимо сарая Гиршика, где стоит велосипед, мимо сарая Кириенко, который бросил жену, и еще дальше почти до самого конца туда, где земля посыпана опилками и сидит на корточках Женька по прозвищу «генерал».
- Я – генерал, - говорит Женька и уходит что-то строгать к себе в сарай. Никто не знает, что он строгает там.
- Я – генерал, - говорит он. – Я летел на самолете. Нас обстреляли из зениток, и самолет пробили насквозь, но я приказал: - без паники.

===== 2

<i>
Через три года Женька-генерал бросится под поезд. Его жена, та самая, у которой протез вместо левой ноги, узнав об этом, молча будет носиться по двору. А соседки, сомкнув ряды, также молча прижмутся к забору, чтобы она не врезалась в него, потому что впереди себя на вытянутых руках она будет держать годовалого сынишку.
Но пока еще Женька-генерал сидит на корточках, прислонясь к стене сарая, и курит, и говорит, когда я прохожу мимо:
- Я - генерал, - говорит Женька и поднимает на меня больные глаза.
Я иду за мячом, который застрял в небе, и мне идти еще долго.
Позади остался старик Тришин. Он машет соломенной шляпой и что-то кричит, но его уже не слышно.
Мне предстоит идти еще до двух деревянных помоек, откуда шипят облезлые коты. И мимо пяти деревянных уборных с окошечками наверху в виде туза бубен. И оттуда, из одной из них выходит старик Тришин и держит в руках обрывок веревки.
Я иду дальше, а старик Тришин карабкается на старую железную бочку, пахнущую керосином, и стоит там на прогнившей жести, и смотрит мне вслед.
А идти еще долго. Мимо палисадника Могилевских, где растут бесцветные садовые ромашки, и, конечно, мимо гамака, на котором качается сам Могилевский.
Но мимо, и дальше, еще дальше к железной колонке с шишечкой наверху. Да сюда, к железной колонке.
Старик Тришин пьет, подставив под нее лысый череп. А вода стекает по бетонному желобу прямо на землю, образуя лужицу.

===== 3

<i>
Ну конечно сюда. Потому что шевельнулась занавеска на окне. Еще никто не выглянул. Просто шевельнулась занавеска. Но я стою тихо, потому что вот сейчас, сейчас…
И все становится маленьким. Маленьким, маленьким. И ворота, и сараи, и Могилевский в гамаке, потому что я слышу, как за окном кто-то опускает на пластинку иголку, а потом сразу возникает эта музыка. Вначале труба, и немного пианино, и ударник, а потом опять труба и, наконец, контрабас так нервно и сладко: бум-бум-бум.
А там за окном та, что постарше - Лиза, и та, что помладше - Соня. И контрабас так нервно и сладко: бум-бум-бум.
Лужица возле колонки на влажной земле.
Дырявое ведро с отломанной ручкой в лопухах у забора.
Войлок вылез кусками из порвавшейся дверной обшивки.
Ручка, нагретая на солнце.
Еще шаг…
А оттуда из полусумрака комнаты к тебе навстречу она, Лиза или Соня. Платьице обтягивает точеную фигурку так, что видны очертания лифчика. И если еще шаг, то это уже совсем… совсем…
И опять трубы, и опять пианино, и ждешь того момента, когда контрабас…
А вода из колонки льется…
А мяч застрял в небе…
А старик Тришин…

<b> Борис Шапиро-Тулин