<i><b>
▒ Олег
Григорьев – русский поэт и художник
</i></b>
☍☍☍☍☍☍☍☍☍☍☍☍☍☍☍☍☍☍☍☍☍☍☍☍☍☍☍☍☍☍☍☍☍☍☍☍☍☍☍☍☍☍
<u>
</u>
Когда
умирает поэт, современники с мистическим страхом и тайным сладострастием
перечитывают его стихи, ищут предзнаменования, а то и точные описания
предчувствуемой смерти. Ищут и находят даже в строках, которые при жизни автора
смешили до слез. И оказывается, что ничего смешного-то и не было, а была
невыносимая легкость такого хрупкого бытия.
<i>
Стою и внимаю с ужасом:
В какую оргию втянут я.
Ведьмы терзают меня и кружатся,
Открылась рана полузатянутая.
Надо бы рану перевязать
И «Скорую помощь» вызвать.
Кончили ведьмы меня терзать,
Принялись кровь зализывать.
</i>
Так все и получилось в реальности, в ночь на 1 мая,
Вальпургиеву ночь ведьминского шабаша. В мастерской на Пушкинской улице, на
очередном застолье, открылось желудочное кровотечение. «Скорую» вызвали, но
даже врачи в больнице помочь не успели. В Петербурге умер поэт и художник Олег
Григорьев.
<i>Смерть прекрасна и так же легка,
Как вылет из куколки мотылька. </i>
☍☍☍
<u>
</u>
Олегу
Григорьеву было 48 лет, и по возрасту он вроде бы успевал в «шестидесятники»,
но на самом деле существовал, как существует Алексей Хвостенко, вне любого
поколения. И любили его все, независимо от возраста. Любили другие
«шестидесятники» за то, чего не хватало им самим: легкости, беззаботности,
детскости, отрешенности от поколенческих разборок. Любили и считали своим,
иллюстрировали его стихи художники-«митьки». Григорьев, конечно же, был
настоящим митьком, который никого не хочет победить, всегда страдает, но на
жизнь не в обиде.
<i>
Крест свой
один не сдержал бы я,
Нести
помогают пинками друзья.
Ходить же по
водам и по небесам —
И то и
другое умею я сам.
</i>
☍☍☍
<u> </u>
Его любили и считали учителем панки и рокеры 80-х, которым
был близок знаменитый черный юмор Григорьева, адекватный панк лозунгу «ноу
фьюча», «никакого будущего».
<i>
Девочка красивая
В кустах лежит нагой.
Другой бы изнасиловал,
А я лишь пнул ногой.
</i>
Его любили советские дети, выросшие и растущие на его
стихах, хотя за 25 лет вышли только три книжечки поэта: «Чудаки» (1971),
«Витамин роста» (1980, эту книгу Сергей Михалков объявил для детей «вредной») и
«Говорящий ворон» (1989). Вы,
наверное, все помните:
<i>
— Яму копал?
— Копал.
— В яму упал?
— Упал.
— В яме сидишь?
— Сижу…
</i>
☍☍☍
<u> </u>
И, как ни напыщенно звучат эти слова, Олега Григорьева, не
догадываясь о том, любил советский народ. Его четверостишия гуляли по школам и
казармам, институтам и заводам как анонимные фольклорные произведения.
<i>
Я спросил электрика Петрова:
Для чего ты намотал на шею провод?
Петров мне ничего не отвечает,
Висит и только ботами качает.
</i>
Чернушные строки о повесившемся электрике стали такой же
эмблемой подпольного кинизма зрелого застоя, как и проза Венички Ерофеева,
«Максим и Федор» Владимира Шинкарева или рок-миннезанг Майка Науменко. Умер
Веничка, умер Майк, умер Олег Григорьев. В 1960-м его выгнали из Средней
Художественной школы, как выгнали оттуда за «формализм» и неуспеваемость многих
талантливейших художников от Александра Арефьева до Геннадия Сотникова. В
начале 1970-х Григорьева посадили в первый раз, на два с половиной года
отправив «на химию».
<i>
С бритой головою,
В форме полосатой
Коммунизм я строю
Ломом и лопатой.
</i>
☍☍☍
В конце 1989-го, в разгар перестройки его посадили снова,
обвинив в нападении на участкового. Надо было видеть рядом здоровенного
милиционера, поспешившего зафиксировать у врача следы ногтей на щеке, и
низенького, тщедушного, больного Григорьева. После полугодового заключения в
«Крестах», выставки митьков «Сто картин в защиту Олега Григорьева», после сбора
подписей среди деятелей культуры и условного приговора он оказался на свободе,
и дай Бог, чтобы это был последний в России суд над поэтом. За что сажали? За
неприспособленность к полицейско-коммунальному быту, за нестандартность и
свободу, что на официальном языке именовалось злостным хулиганством.
<i>
Разбил в туалете сосуд —
Соседи подали в суд.
Справа винтовка, слева винтовка,
Я себя чувствую как-то неловко.
</i>
А пресловутое столкновение с участковым Григорьев тоже
описал заранее, словно знал наперед все свое будущее от похмельных мелочей до
страшного конца.
<i>
Ем я восточные сласти,
Сижу на лавке, пью кефир.
Подошел представитель власти,
Вынул антенну, вышел в эфир.
— Сидоров, Сидоров, — я Бровкин,
Подъезжайте к Садовой, семь.
Тут алкоголик с поллитровкой;
Скоро вырубится совсем.
Я встал и бутылкой кефира
Отрубил его от эфира.
</i>
Киник, дзэн-буддист или мудрый пьяница — неважно, как
называть его. Он создал свой жанр афористичного, парадоксального,
псевдонаивногостихотворения, восходящего и к частушке, и к хокку.
<i>
Окошко, стол, скамья, костыль.
Селедка, хлеб, стакан, бутыль.
</i>
Если верить стихам, он не боялся смерти, беседовал с ней и
вглядывался в нее с интересом босоногого философа.
<i>Залез
на столб я смоляной
Со страшным
знаком смерти…
Коснулся проводов рукой…
И ничего, поверьте! </i>
Он писал вроде бы о пустяках, о застолье, об ушедшей жене,
об участковом, о соседях, высыпавших в чужой суп пачку соли. Но в кухню
Григорьева залетал гений, которого он ловил сачком и отрывал крылышки: «Теперь
мы с гением братья». А у веселых человечков оказывалась содранной кожа.
<i>
В окне стоит человечек
И от боли корчит рожу.
А может, за ним другой человечек
Снимает с этого кожу.
</i>
Его стихотворения настолько самодостаточны, что все
рассуждения просто неуместны. В самом деле,
<i>
Жили мы тесным кругом.
Стоя на двух ногах,
То, что хотели сказать друг другу,
Было выколото на руках.
</i>
Так и стихи Олега Григорьева — не сонеты и не хокку, а
татуировки на теле времени, граффити на заборе. Да будет земля ему пухом.
Гениальный ленинградский поэт Олег Григорьев в суде за свои
стихи (1989 год).
≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡
☍☍
Фотографии и рисунки
https://www.google.ru/search?q=%D0%BF%D0%BE%D1%8D%D1%82+%D0%BE%D0%BB%D0%B5%D0%B3+%D0%B3%D1%80%D0%B8%D0%B3%D0%BE%D1%80%D1%8C%D0%B5%D0%B2&newwindow=1&es_sm=122&source=lnms&tbm=isch&sa=X&ei=PgOCVPWzLIvYPLeOgNAG&ved=0CAkQ_AUoAg&biw=1280&bih=631
Комментариев нет:
Отправить комментарий